— Дадите почитать?
Я запинаюсь от неожиданности и смущения.
— Я мечтал вам их подарить.
— Ну, это хорошо. Тогда подпишите.
Я начинаю подписывать.
— Мечтал, — говорит он, — всю жизнь «Царя Федора» поставить. Наконец-таки, кажется, удастся. Вот сидим с Борисом обсуждаем декорации и эскизы к спектаклю.
— Прошу прощения, если я вам помешал.
— Что вы, — говорит художник, — наоборот, я уже ухожу.
— Посиди, — просит великий режиссер.
— Не могу, — отвечает знаменитый художник. — Анна ждет.
Он прощается, и мы остаемся вдвоем.
— Ну, открывай свои бутылки, что ли, — предлагает он с доброй лисьей улыбкой. — Раз принес.
— Которую сначала?
— А сразу две.
Закуски на столе никакой, кроме пары ломтей засохшего кекса. В его доме никогда не было еды и потом.
— Вы не голодны? А то я схожу в магазин? — спрашиваю я.
— Нет, спасибо. Я мало ем. Давай за встречу.
Репин выпивает до дна, я слегка отпиваю. Он начинает опять рассматривать мои книги.
— Значит, ты американский писатель?
— Вроде. Хотя не уверен, что могу называть себя этим словом.
— Это хорошо. Не спеши зазнаваться. А вот скажи — Хемингуэй тебе нравится?
— Нет. Это не писательство.
— И мне тоже нет. Никогда не понимал, чего его у нас так раздули. Впрочем, у нас все раздувают. Налей еще, давай выпьем.
Я слушаюсь.
— А что ты вообще читаешь? Кого любишь?
— В разные периоды — разное. Но, пожалуй, непреходящими остаются Фолкнер, Фитцджеральд, Сэлинджер.
— Это все ваши. А из наших?
— Андреев, Платонов и Булгаков.
— «Мастер и Маргарита» хорошая вещица, вечная. А Чехов?
— Терпеть не могу. Вернее, проза еще куда ни шло, а драматургия…
— Ну, это мы с тобой еще как-нибудь поспорим. Он классик. А скажи…
У нас завязывается увлекательная беседа о литературе. Хотя он не был особым говоруном и не сверкал даром диалога. Но его совершенное обаяние, какой-то внутренний уникальный магнетизм, сама персона, помимо воли, в одно мгновение влюбляли в себя. И главное, влюбившись, даже не замечал, что влюблен. Обычно у него уходило пять минут на новичка.
Я, естественно, влюбился в него минут через десять. Навечно, навсегда. Вместо «пяти минут», он продержал меня два с половиной часа. И еще в полдвенадцатого ночи не хотел отпускать.
— Позвони мне, Алексей, через пару дней. Скажу, что думаю о твоих книжках.
— Так быстро?! — удивился я.
— Я люблю читать. Я заядлый читатель.
— Как жаль, что вы не работаете в издательстве.
— Это почему?
— Они читают один роман по полгода.
Он улыбается и протягивает мне худую руку на прощание.
В семь пятьдесят семь утра бодрый сексуальный голос произносит:
— Я скоро приеду, я опоздаю на полчаса.
— А где ты?
— Я сейчас приеду.
— А где ты?
— Дома… а что?
Она вешает трубку, я сразу звоню домой — автоответчик. Звоню второй раз, третий — автоответчик. Вспоминаю ее фразу: «Мне муж не разрешает не ночевать дома».
Стою у окна и наблюдаю. Она возникает с заднего сиденья серой «Волги» и спешит в мой подъезд. Она входит, сбрасывает плащ. Я не верю, но при одном виде ее бедер он уже возбужден. Я не имею никакого влияния на него, я не имею никакого влияния на нее…
— Алешенька, я тебя очень хочу.
Она тут же сбрасывает с себя платье, трусики и плюхается в мою кровать. Лифчик она никогда не носила. У нее их попросту не было, ни одного.
Она лежит на животе. Я беру американскую изоляционную ленту и связываю ей щиколотки. Потом переворачиваю на спину и связываю запястья крепко-накрепко.
— Алешенька, мы будем заниматься особенным сексом? — говорит она игриво. — Американским?
Я наклеиваю ей пластырь на губы, чтобы она не кричала. И беру ремень из дорогой кожи. Ее глаза расширяются. Она лежит попой кверху, и голова повернута ко мне.
— С кем ты была, когда меня заразила? — спрашиваю я и взмахиваю ремнем. Она визжит, но я бью ее не сильно, а символически. Я размахиваюсь еще два раза. Она мычит.
— Ты будешь говорить? — Я смотрю на ее совершенно голое тело. И хочу его, хочу…
Она кивает согласно головой. Я отклеиваю пластырь от губ.
— Я ни с кем не была.
Я приклеиваю пластырь обратно и берусь за кожаный ремень. Я начинаю стегать ее, но несильно, она приглушенно визжит и делает всяческие гримасы, чтобы я открыл ей рот.
— Где ты была, когда меня заразила?
Я освобождаю ее губы от пластыря.
— Я ни с кем не была, клянусь тебе, Алешенька!
Как корабль не оставит следа на воде, так ничто не оставит следа на теле женщины.
Я хватаю ремень, она переворачивается на спину. Теперь я вижу ее грудь, бедра. Я начинаю бить ее по бедрам, поперек лобка. Она визжит, пластырь отклеивается.
— Я ни с кем не была, клянусь тобой. Не бей меня, Алешенька!
Ее глаза полны чистой голубизны, в них нет ни одной слезы. Я быстро расстегиваю рубашку, молнию на брюках и, не выдерживая, опускаюсь на нее.
— Любовь моя, возьми меня, я так хочу тебя, — шепчет она.
Я целую ее шею, щеку, скулу, плечи. Не ожидая, я вхожу в нее с силой.
— Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя.
С каждым толчком и ввинчиванием я говорю это. Она движется подо мной, крепко обхватив мою спину ногами.
— Да, да, да, — вскрикивает она.
Моих движений еще хватает на минуту, чтобы продлить ей удовольствие, после чего все взрывается и застилает сознание.
Я без сознания. Неужели я это ей сказал?!
— Алешенька, — возбужденно восклицает она, — я кончила пять раз! Со мной такого никогда в жизни не бывало.
Я встаю, молча подбираю одежду с пола. Душ, зубы, рубашка, галстук, костюм.
Она начинает цепляться ко мне, говорит, что хочет ребенка. Потом — что я своим мальчикам не разрешил бы жениться на ее племяннице. И, устроив легкий скандал, уезжает. Даже не спросив, есть ли у меня что-нибудь на завтрак.
Самые прекрасные создания и самые ужасные исчадья на свете — женщины! Как в них это все умещается? Райское и адское. Божественное и бесовское. Дьявольское и ангельское.
Поразительно, что на ее теле не осталось ни одного рубца, ни одного синяка. Как корабль не оставит следа…
В четыре часа я подписываю книги в «Книжном дворе». Они так и не распродали тираж до конца. Издательство совершенно не рекламирует роман, пустив его на самотек.
Без пятнадцати восемь я подъезжаю к филиалу театра на набережной. Жимуркин пригласил меня на свой новый спектакль по пьесе «голубого» Уильямса «Кошка на раскаленной крыше».
Я жду Арину двадцать минут — она тоже была приглашена, — но она не появляется. Около театра вертится молодая симпатичная девочка, оказывается, из училища Алоизия Сигарова. Я приглашаю ее с собой. Жимуркин проводит нас в первый ряд, и спектакль сразу начинается. На балконе сидит голый барабанщик. И бьет по тамбуринам.
Я так и не понял, понравилась ли мне эта постановка. Но невзрачная актриса в ней играла классно.
После спектакля я проезжаю мимо ее дома, машина стоит у подъезда, но окна темны.
Она появляется рано утром.
— Где ты была вчера вечером? Вместо театра, который ты так любишь?
— Я? A-а… ездила с мужем на дачу.
— На чем?
— На нашей машине, конечно. Алешенька, я очень хочу тебя. И хочу, чтобы ты мне верил. Я никогда тебя не обманываю. И всегда говорю правду.
Сразу после акта, не простого, а полового… она начинает:
— Откуда у тебя такая книжка?
— Какая?
— «Мифы и предания Древней Греции».
— Купил в одном издательстве.
— И я хочу такую, подари мне ее.
— Она нужна мне для работы, зачем тебе?
— Я люблю читать.
— Я заеду в издательство и куплю тебе.
— Нет, я хочу именно эту. Сейчас, подари мне сейчас же!
Она уже одета и стоит в позе воительницы. Ей, видимо, куда-то надо сматываться…
— Я подарю тебе завтра, когда куплю.
— Не надо мне ничего покупать. Дай мне эту!
— Завтра.
— Господи, какой же ты скупердяй! Ты только что встал с меня, кончил в меня и не можешь подарить несчастную книжку!
— Я не понимаю твоей прихоти. Один день ничего не изменит.
— Пошел ты к черту со своими рассуждениями!
— Рина, не оскорбляй меня.
— Ты жмот, ты самый жадный мужчина, которого я встречала!
— Я рад, что другие были щедрые.
— Господи, какой ты мелочный и жадный! А я‑то дура готова была ему жизнь отдать.
— Отдала ты мне свое венерическое заболевание, а не жизнь.
— Врешь ты все, это ты заразил меня. Думаешь, я не знаю, что ты спишь с другими женщинами. Изменник!
Мы стоим в коридоре. Я резко бью ее наотмашь по лицу. Она пытается ударить меня коленом в пах.
— Подлец! Какой же ты подлец!!
Я сгребаю ее за волосы и швыряю на пол. Она ударяется головой об тумбочку и, суча ногами, бьет меня в живот. Я зверею. И наотмашь даю ей две звенящие оплеухи. Она вскакивает и первое, что делает, — хватает свой плащ.
— Подлец, подонок, негодяй!
Я распахиваю дверь и невероятным усилием воли сдерживаюсь, чтобы не прибить ее. Кулаком.
— Пошла отсюда…
Она раскрывает рот и дико орет:
— Ненавижу, скотина, ненавижу тебя!!!
И выносится на лестничную клетку. Я захлопываю дверь. Кто это сказал: «Милые бранятся, только тешатся». Внутри меня всего колотит и трясет. Если б я сорвался, я бы убил ее.
— Господин Репин, здравствуйте. Это говорит…
— Узнал, узнал. Прочитал все твои книги.
— За три дня?!
— И две ночи. Приезжай сейчас же!
Я несусь сломя голову в центр. Маэстро открывает мне дверь и проводит в большую кухню, которая скорее напоминает комнату.
— Будешь пить чай?
Я еще не пил чай, из меня пили кровь… и согласно киваю. Большой бордовый чайник ставится на плиту (и будет вскипать целый час). Не надо быть особо наблюдательным, чтобы заметить, что маэстро абсолютно не приспособлен к повседневной жизни. Или просто не хочет к ней приспосабливаться. Как течет, так и течет…