Судя по тому, что вы мне рассказали, лучше бы я остался в ракете. Впрочем, и так грех жаловаться.
Некоторое время мы сидели молча. Затем Джимми как бы ненароком заметил:
— Акселерометр показывает, что на спуске ускорение достигало двадцати одного g. Правда, всего на три секунды. Бо́льшую часть времени было от двенадцати до пятнадцати.
Давид, казалось, его не услышал. Наконец я сказал:
— Что ж, трудно и дальше удерживать репортеров. Не хочешь с ними поговорить?
Давид поколебался.
— Нет, — ответил он. — Не сейчас.
Увидев выражение наших лиц, он резко покачал головой.
— Нет, — повторил он, — дело вовсе не в том. Я готов полететь заново хоть сейчас. Но мне надо немного посидеть и подумать.
Он замолчал, а когда заговорил снова, из-за обычной маски невозмутимости показался настоящий Давид.
— Вы думаете, будто у меня вообще нет нервов, что я иду на риск, не думая о последствиях. Что ж, это не совсем так, и я бы хотел, чтобы вы знали почему. Я никогда никому об этом не рассказывал, даже Мэвис.
Вы знаете, что я не суеверен, — начал он, словно извиняясь, — но у большинства материалистов есть свои тайные заморочки, даже если они не хотят этого признавать.
Много лет назад мне приснился удивительно яркий сон. Сам по себе он мало что говорил, но позднее я узнал о двух других людях, которые, по их словам, пережили почти то же самое. Одного из них вы, вероятно, читали, поскольку это Джон Уильям Данн[11].
В своей первой книге, «Эксперимент со временем», Данн рассказывает, как однажды ему приснилось, будто он сидит за приборами некоего летательного аппарата со стреловидными крыльями, а много лет спустя пережитое стало реальностью, когда он испытывал свой самолет с естественной устойчивостью. Я вспомнил свой сон, и слова Данна произвели на меня немалое впечатление. Но второй случай потряс меня еще больше.
Вы наверняка слышали об Игоре Сикорском — он спроектировал некоторые из первых самолетов-амфибий для дальних перелетов, их еще называли «клиперами». В автобиографии он рассказывает, как ему приснился сон, очень похожий на сон Данна.
Он шел по коридору с дверями по обеим сторонам и электрическими лампами на потолке. Пол под ногами слегка вибрировал, и откуда-то Сикорский знал, что находится внутри летательного аппарата. Однако тогда в мире еще не было таких самолетов, и мало кто вообще верил в возможность их существования.
Этот сон, как и сон Данна, стал явью много лет спустя. Сикорский совершал первый полет на своем «клипере», когда вдруг понял, что идет по тому самому коридору.
Дэвид смущенно рассмеялся.
— Думаю, вы догадались, о чем был мой сон. Не забывайте, однако, что я не зациклился бы на нем так, не наткнись я на похожие случаи.
Я в маленькой пустой комнате без окон. Со мной еще двое, и все мы в костюмах, которые я тогда принял за водолазные.
Передо мной некая приборная панель с круглым экраном. На экране какое-то изображение, но оно было лишено для меня смысла, и с тех пор я не могу вспомнить, как оно выглядело, хотя много раз пытался. Все, что помню, — как я повернулся к тем дюйм и сказал: «Осталось пять минут, парни» — хотя не уверен, что это в точности те слова. Ну а потом я проснулся.
Воспоминания об этом сне преследуют меня с тех пор, как я стал пилотом-испытателем. Нет, «преследуют» — неподходящее слово. Сон дал мне уверенность, что до поры до времени со мной ничего не случится — по крайней мере, пока я не окажусь в той самой кабине с теми двумя. Что будет дальше — не знаю. Но теперь вы понимаете, почему я чувствовал себя чуть ли не в полной безопасности, когда падал на A-двадцать или когда мне на A-пятнадцать пришлось сесть в Средиземном море.
В общем, теперь вы знаете. Можете смеяться, если хотите, — иногда я и сам смеюсь. Но даже если все это ничего не значит, тот сон придал мне уверенности на подсознательном уровне, и это принесло немалую пользу.
Смеяться мы не стали. Помолчав, Джимми спросил:
— Те двое — ты их узнал?
Давид нахмурился.
— Никогда об этом не думал. Они ведь были в скафандрах — лиц не разглядеть. Но один вроде как похож на тебя, Джимми, хотя выглядел намного старше, чем ты сейчас. Боюсь, что тебя там не было, Артур. Увы.
— Рад слышать, — сказал я. — Как и всегда, я останусь на Земле, чтобы выяснить потом, что пошло не так. Мне хватит терпения подождать, пока не откроют пассажирские рейсы.
Джимми поднялся на ноги.
— Ладно, Давид. Пойду разберусь с той толпой за дверью. А ты пока поспи — со сновидениями или без. И кстати, А-двадцать будет в строю уже через неделю. Думаю, это последняя химическая ракета; говорят, для нас почти готов атомный двигатель.
Мы никогда больше не говорили про сон Давида, но, подозреваю, часто о нем вспоминали. Три месяца спустя Давид поднял А-20 на высоту в шестьсот восемьдесят километров, рекорд, который никогда не побьет аппарат подобного типа, поскольку никто больше не строит химические ракеты. Безупречная посадка Давида в долине Нила положила конец их эпохе.
Прошло три года, и появилась А-21. Она выглядела очень маленькой по сравнению с ее гигантскими предшественницами, и не верилось, что она была ближе всего к космическому кораблю, который человечеству еще предстояло построить. На этот раз старт производился с уровня моря, и Атласские горы, бывшие свидетелями наших прежних запусков, теперь стали лишь далеким фоном для происходящего.
К тому времени и Джимми, и я вполне разделяли веру Давида в предопределение. Помню прощальные слова Джимми, когда закрывался шлюз:
— Уже недолго осталось, Давид, до того, как мы построим трехместный корабль.
И я знал, что шутит он лишь отчасти.
Мы увидели, как А-21 медленно поднимается в небо по восходящей спирали — это не было похоже ни на одну из ракет, которые когда-либо знал мир. Преодолевать земное притяжение теперь было проще: на ракете имелся источник атомной энергии — и Давид мог не спешить. Ракета медленно удалялась, наконец я потерял ее из виду и отправился в радарную.
Когда я пришел туда, сигнал уже исчезал с экрана, а мгновение спустя моих ушей достиг звук взрыва. Таков был конец Давида и всех его снов.
Следующее, что помню, — как летел над долиной Конуэй на вертолете Джимми, а справа вдалеке от нас сверкала гора Сноудон. Раньше мы никогда не бывали у Давида дома и никак не думали, что окажемся здесь по такому поводу. Но это было самое меньшее, что мы должны были сделать.
Внизу проплывали горы, мы разговаривали о будущем, которое внезапно окрасилось в мрачные цвета, и о том, как быть дальше. Кроме потрясения от потери друга к нам пришло осознание того, насколько твердую уверенность мы переняли у Давида. И теперь эта уверенность разбилась вдребезги.
Мы думали, что станет делать Мэвис, и обсуждали судьбу их мальчика. Сейчас ему должно было быть пятнадцать, правда, я не видел его несколько лет, а Джимми вообще не встречался с ним ни разу. По словам отца, мальчик хотел стать архитектором и уже подавал большие надежды.
Мэвис казалась спокойной и собранной, но заметно постарела со времени нашей последней встречи. Какое-то время мы говорили о делах и о наследстве Давида. Мне никогда прежде не приходилось быть душеприказчиком, но я старался делать вид, будто все об этом знаю.
Мы только начали обсуждать будущее мальчика, когда услышали, как открылась дверь и тот вошел в дом. Мэвис позвала сына, и из коридора послышались неспешные шаги. Он явно не стремился с нами встречаться, и глаза его были все еще красными.
Я успел забыть, насколько он похож на отца, и услышал, как Джимми удивленно охнул.
— Привет, Давид, — сказал я.
Но он не смотрел на меня. Он смотрел на Джимми, с тем озадаченным лицом, с каким смотришь на человека, которого видел где-то раньше, но никак не можешь вспомнить, где именно.
И внезапно я понял, что юный Давид никогда не станет архитектором.
ПРОКЛЯТИЕ
Триста лет стоял этот город на берегу реки, приумножая славу свою во всем мире. Время лишь слегка коснулось его: до него доходили известия о таких, например, далеких друг от друга событиях, как гибель Армады и крах Третьего рейха, но ни одна из войн человеческих не затронула его самого.
И вот он исчез, словно его никогда и не было. В одно мгновение создававшиеся веками человеческие ценности были сметены с лица земли. С большим трудом еще можно было различить на этой превращенной в стекло земле следы пролегавших здесь когда-то улиц, но от строений не осталось ни следа. Бетон или сталь, пластмасса или мореный дуб — в минуту гибели, в минуту взрыва они все оказались равны, не успели даже загореться: взрывная волна прошлась по ним, и прекратилось их существование. Всепожирающая полусфера огня разверзлась над мирными полями, и из самой ее сердцевины возник, извиваясь, джинн, тот самый, видение которого столь долго преследовало умы человеческие, — любуйтесь, вот каков результат!
Ракета была шальная, из тех, что, может быть, и совсем не должна была взорваться. И куда она была нацелена, неизвестно. Совершенно очевидно только, что не на Лондон: Лондон давно перестал быть военным объектом. Лондон вообще перестал быть объектом. Лондон давно не существовал. Вот уж много лет назад некие люди, выполняя долг, подсчитали, что для уничтожения этой небольшой деревушки потребуется не более трех водородных бомб. Другие, послав двадцать, просто, по-видимому, немного переусердствовали.
Но эта была не из тех двадцати, так основательно выполнивших свою задачу. Ее происхождение и назначение неизвестны: пересекла ли она пустынные просторы Арктики или воды Атлантики, проскользнув над ними высоко в небе, никто не ответит на этот вопрос, да и едва ли много найдется теперь людей, кому это было бы интересно. Однако раньше были люди, которые все знали о таких вещах, издалека наблюдали полет огромных снарядов и посылали навстречу им свои ракеты. Нередко высоко над Землей, там, где небо черно и где одинаково светят солнце и звезды, они достигали места назначенной встречи. Тогда на минуту расцветал неописуемой яркости цветок, и в космос летела весть, которую спустя столетия примут и поймут другие глаза, не человеческие.