Уже смеркалось, когда он вернулся в комнатку. В двухстах километрах над головой, по мере того как заходило солнце, поднимался к звездам невидимый слой ионосферы. Так происходило каждый вечер миллионы лет, и лишь в течение полувека человек использовал ионосферу в собственных целях, чтобы распространять по Земле слова ненависти или мира, общеизвестные банальности или музыку, названную когда-то бессмертной.
По шажку, с бесконечным терпением, профессор Миллуорд начал путешествие по коротковолновым диапазонам, которые поколение назад представляли собой мешанину из кричащих голосов и звуков морзянки. Постепенно лелеемая им надежда начала покидать его. Сам город издавал не больше звуков, чем некогда оживленные океаны эфира. Лишь слабый треск грозовых разрядов с другого конца планеты нарушал невыносимую тишину. Человечество лишилось последнего своего завоевания — радио.
Вскоре после полуночи батареи иссякли. У Миллуорда не хватило духу поискать новые, и, свернувшись под мехами, он погрузился в беспокойный сон. Единственным утешением служила мысль, что, не доказав свою теорию, он ее и не опроверг.
Когда он отправился в обратный путь, безлюдную ослепительно-белую дорогу заливал холодный солнечный свет. Миллуорд очень устал: он мало спал, и сон прерывали навязчивые фантазии о возможном спасении.
Неожиданно тишину нарушил далекий гром, прокатившийся над заснеженными крышами. Он доносился — теперь не было никаких сомнений — из-за северных холмов, где некогда любили отдыхать лондонцы. По обеим сторонам с крыш на широкую улицу обрушились снежные лавины, а затем снова наступила тишина.
Профессор стоял неподвижно, взвешивая, размышляя и анализируя. Звук слишком продолжительный для обычного взрыва… Это был не иначе как отдаленный грохот атомной бомбы, испарявшей миллионы тонн снега. Миллуорд опять погрузился в мечты, и ночное разочарование постепенно улетучивалось.
Эта короткая пауза едва не стоила ему жизни. Где-то на краю улицы в его поле зрения внезапно появилось нечто огромное и белое. Какое-то мгновение разум отказывался принимать увиденное за реальность, затем оцепенение прошло, и Миллуорд начал судорожно искать бесполезный, как он быстро понял, револьвер. Прямо к нему, покачивая головой из стороны в сторону, словно гипнотизирующая жертву змея, не спеша шагал по снегу громадный белый медведь.
Бросив вещи, Миллуорд побежал, застревая ногами в снегу, в поисках укрытия. К счастью, до входа в метро оставалось всего пятнадцать метров. Стальная решетка была закрыта, но он помнил, что много лет тому назад сломал замок. Миллуорд ощущал нестерпимое искушение оглянуться: сзади не доносилось никаких звуков, которые подсказали бы, какое расстояние отделяет его от хищника. Несколько пугающих мгновений решетка сопротивлялась онемевшим рукам, затем нехотя подалась, и он с трудом пролез сквозь узкую щель.
Откуда-то из времен детства внезапно пришло нелепое воспоминание о запертом в клетке белом хорьке, беспрестанно сновавшем вдоль проволочной сетки. Такой же змеиной грацией обладал и чудовищный зверь, почти вдвое выше человеческого роста, яростно обрушившийся на решетку. Металл прогнулся, но выдержал; медведь опустился на все четыре лапы, негромко поворчал и отошел. Пару раз ударив когтями по рюкзаку, из которого выпало на снег несколько жестянок с едой, он исчез столь же бесшумно, как и появился.
За три часа перепуганный профессор короткими перебежками добрался до университета. После стольких лет он больше не был в городе один. Миллуорд подумал, не заявились ли сюда и другие гости, и той же ночью получил ответ. Перед самым закатом он отчетливо услышал волчий вой, доносившийся откуда-то со стороны Гайд-парка.
К концу недели стало ясно, что северные звери мигрируют. Однажды он увидел бегущего на юг оленя, за которым гналась безмолвная волчья стая, а иногда в ночи раздавались звуки смертельной схватки. Его удивило, сколько жизни до сих пор существовало в белой пустыне между Лондоном и полюсом. Теперь что-то гнало ее на юг, и осознание этого взбудоражило его. От чего еще бежать могучим зверям, кроме как от человека!
Напряженное ожидание действовало на нервы. Многие часы он сидел при свете холодного солнца, закутавшись в меха, мечтал о спасении и размышлял, каким образом люди могли вернуться в Англию. Предположим, какая-то экспедиция пришла из Северной Америки по льду Атлантики. Предположим, она длилась уже несколько лет. Но почему они зашли так далеко на север? Быть может, ближе к югу льды Атлантики слишком опасны для продвижения?
Однако кое-чему не находилось удовлетворительного объяснения. Он не наблюдал никаких признаков воздушной разведки; трудно было поверить, что искусство авиации утрачено человечеством.
Иногда он ходил вдоль книжных полок, что-то нашептывая любимым томам. Некоторые книги он не осмеливался открывать уже много лет — столь остро они напоминали ему о прошлом. Но теперь, когда дни стали длиннее и светлее, он порой брал томик поэзии и перечитывал любимые стихи. Потом подходил к высокому окну и выкрикивал над крышами магические слова, словно они могли разрушить наложенное на мир заклятие.
Наступало нечто, напоминавшее отдаленное эхо прежнего лета, становилось теплее. Несколько суток подряд температура держалась выше нуля, и во многих местах сквозь снег пробивались цветы. Что бы ни приближалось с севера, оно становилось все ближе, и не единожды в день над городом раздавался загадочный гром, от которого с тысяч крыш падал снег. В этом грохоте ощущались странные скрежещущие отзвуки, казавшиеся профессору Миллуорду таинственными и даже зловещими. Порой ему чудилось, будто он слышит лязг сражения могущественных армий, а иногда в голову приходила другая, очевидно безумная, но пугающая мысль, от которой он не мог избавиться. Часто он просыпался посреди ночи, воображая, будто слышит грохот движущихся на город скал.
Лето подходило к концу, и чем ближе становился шум далекой битвы, тем чаще сменяли друг друга надежды и страхи. Хотя больше волки и медведи не встречались — видимо, они ушли на юг, — он не рисковал покинуть надежные стены своей крепости. Каждое утро Миллуорд поднимался к самому высокому окну в башне и осматривал северный горизонт в бинокль. Но не видел ничего, кроме отчаянно сражающихся с солнцем, но вынужденных отступать снегов в районе Хэмпстеда.
Ожиданию пришел конец в последние дни короткого лета. Скрежещущий грохот в ночи раздавался теперь совсем близко, но все еще нельзя было понять, как далеко от города его источник. У профессора Миллуорда не было никаких дурных предчувствий, когда он поднялся к узкому окну и направил бинокль на север.
Подобно дозорному, увидевшему со стен осажденной крепости первые отблески солнечных лучей на копьях наступающей армии, профессор Миллуорд в одно мгновение узнал, что происходит. Воздух был кристально чистым, и холмы отчетливо выделялись на фоне холодного голубого неба. На них почти не осталось снега. Раньше бы он обрадовался, но теперь это было неважно.
За прошедшую ночь враг, о котором он успел забыть, преодолел последние рубежи обороны и теперь готовился к решающей атаке. Увидев смертельный блеск вдоль вершин обреченных холмов, профессор Миллуорд наконец понял, что за звук он слышал столько месяцев. Неудивительно, что ему снились движущиеся горы.
С севера, их давнего пристанища, триумфально возвращаясь в прежние владения, шли ледники.
ПРЯТКИ
Мы возвращались назад через лес, когда Кингмэн увидел серую белку. Наша сумка была наполнена небогатой, но разнообразной добычей — три тетерева, четыре кролика (с сожалением должен сказать, что один был еще совсем детенышем) и пара голубей. И несмотря на мрачные прогнозы, обе собаки остались в живых.
Белка заметила нас в то же мгновение. Она знала, что ее ждет немедленная казнь — наказание за тот вред, который она причиняла деревьям поместья. А возможно, ружье Кингмэна уже лишило ее близких родственников. В три прыжка она добралась до основания ближайшего дерева и серой молнией исчезла за ним. Мы еще раз увидели крохотную мордочку, на мгновение показавшуюся из-за края ее укрытия в нескольких метрах над землей, но сколько мы с надеждой ни ждали, наведя ружья на разные ветки, она так и не появилась вновь.
Пока мы шли через лужайку к великолепному старому дому, Кингмэн выглядел очень задумчивым. Он молчал, пока мы передавали свою добычу повару, принявшему ее без большого энтузиазма, и вышел из этого состояния только тогда, когда все уселись в курительной комнате и он вспомнил о своем долге хозяина.
— Эта древесная крыса, — сказал он внезапно — он всегда называл их «древесными крысами» в присутствии людей, бывших слишком сентиментальными, чтобы стрелять в милых маленьких белочек, — она напомнила мне о весьма странном происшествии, приключившемся со мной незадолго до того, как я вышел в отставку. Действительно, весьма незадолго.
— Полагаю, что так, — сухо произнес Карсон.
Я послал ему предостерегающий взгляд: он служил во флоте и слышал истории Кингмэна раньше, но мне они все еще были в новинку.
— Разумеется, — слегка раздраженно отозвался Кингмэн, — если вы возражаете, я не стану…
— Продолжайте, — торопливо попросил я. — Вы разожгли мое любопытство. Какая связь может существовать между серой белкой и Второй юпитерианской войной, я просто не могу представить.
Кингмэн, казалось, смягчился.
— Полагаю, мне лучше изменить некоторые имена, — задумчиво произнес он. — Но я не стану менять названия мест. История началась на расстоянии свыше миллиона световых лет от Марса…
К-15 был агентом военной разведки. Ему причиняло немалую боль, когда лишенные воображения люди называли его шпионом, но в настоящий момент ему хватало более существенных поводов для жалоб. Уже несколько дней по пятам за ним шел быстроходный крейсер, и хотя безраздельное внимание столь великолепного корабля и немалого числа прекрасно тренированных ребят могло показаться лестным, он охотно отказался бы от этой чести.