– О боже! – выдохнул мужчина, разглядывая мое лицо.
Я просто физически ощущала его восхищенный взгляд и мысленно ежилась, холодея от собственных предположений.
Но продолжения с его стороны, как ни странно, не последовало… Вернее, оно последовало, но абсолютно непредсказуемое.
– Спасибо, Эля, – тихо сказал Максим Александрович и начал разворачиваться, чтобы уйти.
В удивлении кое-как нацепив очки на нос дрожащими пальцами, я потрясенно его спросила:
– И это все? Вопрос снят?
– А что ты еще ожидала? – спокойно откликнулся мужчина, не оборачиваясь.
– Не знаю, – честно ответила я, судорожно стискивая руки в замок.
– Тогда зачем спрашиваешь? – полуобернулся он.
Закаменевшее лицо ничего не выражало, зато вся его поза, глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, сжатые кулаки – излучали с трудом подавляемый гнев. Вскоре он все же выплеснул его, но совершенно странным образом. Невесело усмехаясь, Максим добавил:
– Я не набрасываюсь на женщин, знаешь ли… даже на таких красивых, как ты, – и ушел.
Я стояла в ошеломлении, не зная, то ли мне смеяться, то ли плакать… Поторчав еще немного посреди комнаты и поизображав из себя три тополя на Плющихе, я все же прислушалась к вибрирующему организму и плюхнулась на задницу, где стояла. Ноги отказали напрочь, скооперировавшись для такого случая с головой.
Усевшись на полу в позе лотоса и наплевав на условности, я решила, что хуже не будет и лимит неприятностей на сегодня исчерпан. Голова гудела, будто огромный Царь-колокол. Сердце внутри колотилось о ребра, словно собираясь позорно сбежать от хозяйки. Даже не заглядывая в зеркало, я была уверена, что форма зрачков изменилась. Пальцы на руках и ногах похолодели, их скрючило.
Все плохо.
Медитация! Мне до зарезу требовалась медитация! Благо время позднее; для таких, как я, – самое благоприятное. Раскинув руки в стороны и соединив большой и указательный пальцы, я принялась выводить сознание на иные планы бытия… Нити окружающей меня реальности со звоном натянулись, вибрируя предупреждением для остальных обитателей этого плана. Они поранили эфир несколько раз невыносимыми нотами резонанса и… затихли. Надо полагать, смирились. Или решили, что я безвредна для окружающих.
«Динь-дон, ди-инь-донн!» – резонировали мои камешки.
Танцующие искры-капельки надежды падали на мою макушку, пропитывали стаю мелких светлячков, составляющих мое тело, озаряли пылающее сердце.
Кап. Капп. Ка-апп…
Тяжелыми маслянистыми каплями стекали вниз страх и злоба, ярость и отчаяние, выгорая или переходя в более привычную энергетическую форму. Поначалу во время моего очищения вокруг крутилась стая мелких пиявок-паразитов. Но мое присутствие, видимо, по мере проявления моей истинной сущности их напугало. Стайкой бело-серебристых рыбешек ушли они с прикормленного места, уплывая искать счастья в других домах, где обитатели слепы, тихи и серо-нейтральны. Ну их. Пускай…
Мне удалось достигнуть определенного состояния холодной уверенности, глубокого сосредоточения и спокойствия… Я воссияла парящим радужным облачком, насыщаясь до отвала. Блаженство!
И лишь я успела частично напитаться витающей в комнате дармовой энергией и заодно напитать проголодавшиеся камешки, как хлопнула дверь. Встревоженный Максим поинтересовался, нависнув надо мной и мешая получить заслуженный кайф:
– С вами… с тобой все нормально?
– Не совсем, – обтекаемо выкрутилась я, лихорадочно соображая, прикрыты у меня коленки или вновь свечу привлекательными частями тела.
– «Не совсем» – это на какую половину? – попытался неуклюже пошутить работодатель.
– На лево-правую! – ответила я в тон. Подумала и пояснила: – Вы вторгаетесь в мое личное пространство, а у меня комплекс. – (Он удивленно выслушал, наклонив голову.) – Я болею от этого!
– А есть какое-то заболевание, которым ты не страдаешь? – язвительно поинтересовался Максим, на всякий случай отодвигаясь.
Распахнув глаза и глядя на него сквозь очки кристально честным взглядом, которого он не видел, я любезно сообщила:
– Конечно! Воспаление простаты мне точно не грозит, потому что у меня ее нет!
– Уверена? – саркастически осведомился он.
– Даже не знаю… – протянула задумчиво. – При последней медицинской проверке не было, но кто его знает – может, уже выросла на мое счастье?..
– Почему «на счастье»? – Максим Александрович впал в прострацию.
– Потому что тогда я смогу претендовать на Нобелевскую премию, – пустилась домработница в разъяснения. – А пока точно в этом не уверена, то пойду-ка разогревать ужин.
Легко поднявшись с пола, отправилась на кухню. Вскоре ко мне присоединился Максим. Он вел себя, как всегда, предельно корректно. Ужин прошел гладко (если не считать оценивающих взглядов мужчины) и в полном молчании.
Перемыв посуду и поставив мясо на разморозку, я уточнила завтрашнее меню и потопала спать, культурно пожелав Максиму Александровичу спокойной ночи.
Глава 5
Случайные встречи могут перерасти в постоянные связи!
Через несколько дней наш караван прибыл на невольничий рынок, расположенный в одном из самых крупных городов – Ланкуре.
Ланкур стоял на перекрестке всех торговых путей и соперничал своими размерами и богатством со столицей – Изумдом. Каждый уважающий себя богач или аристократ (и то и другое часто совмещалось) стремился иметь дом в Ланкуре.
К этому располагал и самый большой на всю страну невольничий рынок, где продавались рабы и рабыни всех возрастов и цветов кожи.
Эти сведения с придыханием сообщила мне Алейда, пока я одним глазом из-под чадры рассматривала проплывающие мимо улицы.
Стоило заметить, что, во-первых, овладение местным языком шло семимильными шагами, и я уже довольно бойко чирикала на их диалекте. Только вот тем для бесед находилось немного.
Во-вторых, мне начали сниться странные сны, которых я до конца так и не понимала. Кто-то кого-то куда-то звал. Влек, манил и подталкивал…
И во сне я часто видела привлекательную девушку. Она говорила мне что-то – я не слышала, что, лишь видела, как шевелились ее губы, – и протягивала мне горсть камней, разноцветную морскую гальку. Последний камень, красивое граненое яйцо, отбрасывающее яркие блики, она подкидывала в небо, но не ловила.
Утром я просыпалась свежая, как чистая питьевая вода, которой мы уже не видели неделю. Вместо нее нам выдавали некую жидкость, пахнущую затхлостью. Туда кто-то заботливый, видимо, чтобы мы в дороге не поумирали от кровавого поноса, щедро выдавил лимонов. И эта гадость была еще и с кисловатым привкусом. Лимонад по-бедуински, так сказать…
Отвлеклась. Несмотря на трудности, я открывала глаза с энтузиазмом, бурля энергией, зато охрана страдала на всю голову, словно день и ночь пила хмельное. Такое ощущение, что голова была одна на всех и они ее носили по очереди.
В-третьих, караванщики начали меня сильно недолюбливать. Охранники – те вообще смотрели с отвращением на мою бодрость и энергию. А поскольку я считалась достаточно ценным товаром, то они срывались на менее ценном, и вторая категория женщин объединилась в своей нелюбви с охраной.
– Ты как? – толкнула меня в бок Алейда. – Интересно?
– Да, – коротко кивнула я, позванивая наручными кандалами.
Кто-то манкировал своими обязанностями по охране и надеялся на железо. Зря. Вся эта тяжесть крепилась к деревянной телеге. Я уже давно поняла, что для меня это не преграда, но старалась не провоцировать таких сладких мужчин с острой добавкой из кнутов.
Перед тем как мы въехали-вошли в город, нас всех умотали с ног до головы в тряпки. Мне досталось больше всех как самой драгоценной. Это мне Алейда по дружбе пояснила:
– Прикрывают – значит ценят.
– Не похоже, – пробурчала я из-под слоев вонючей от пота ткани, которая пережила уже не одну рабыню, но не дожила ни до одной стирки. – Похоже, меня просто решили уморить.
– Если бы решили, – девушка показала бровями на следующую телегу, битком набитую менее ценным товаром, и дальше на вереницу плетущихся пешком девушек, – отдали бы к ним. А так охраняют.
– Еще неизвестно, кого от кого, – еще тише сказала я, отфыркиваясь и пытаясь дышать через раз.
Сейчас стало еще хуже. Припекало полуденное солнце. Вокруг летали назойливые насекомые, норовящие напиться моей крови, которую я, кстати, никому не жертвовала даже из сострадания.
К слову говоря, мне, как выяснилось, вообще были неведомы обычные эмоции или чувства. Все, что я ощущала, – голод, жажду и одуряющую усталость. Эмоциональная сторона для меня оставалась загадкой за семью печатями. Там, где другие боялись, истерили, злились, ненавидели или плакали, я молча глазела.
– У меня чешется ухо, – сказала я Алейде. – И эта подарочная оболочка мешает мне рассматривать местные достопримечательности!
– Потерпи, – пожалела меня подруга. – Скоро приедем. Все равно никак не поправишь.
Это было тонко подмечено. Эти идиоты приковали наши руки к краю телеги, но стянули за спиной.
Я пыталась как-то повозиться, потереться лицом о плечо, но сделала еще хуже, чем было. Обзор закрылся окончательно.
– Надоело! – решительно заявила я и начала действовать в своих интересах.
Я оперлась сзади на руки, выпростала из необъятного платья ногу, спокойно загнула ее и поправила на лице занавеску, попутно почесав ухо и нос.
Наступила гробовая тишина.
– Бесстыдница! – с поднятым кнутом ко мне ломанулся один из охраны. – Как ты могла обнажить то, что предназначено для покупателей?!
– А какая разница? – хладнокровно спросила я. – Все равно показывать. Так пусть будет раньше, вместо тренировки.
– Блудница! – заорал второй, поправляя немного вздувшиеся спереди штаны.
– Полезное качество, – не стала отрицать я. – Мне уже рассказали в подробностях, что меня ждет. Я приняла к сведению и заранее практикуюсь.