Винсент выхватывал изо рта курильщика сигарету, когда тот делал первую затяжку, быстро докуривал ее до фильтра и вставлял обратно.
Он забирал кусочки пищи с вилок по пути ко рту, пускал маленьких черепашек и рыбок в тарелки с супом. Когда повар разбивал в сковороду яйцо, он ловко подхватывал белок с желтком и вместо него опускал на сковородку большую крякающую утку — к вящему неудовольствию и птицы, и повара.
Он связывал прочной веревкой руки людям в момент рукопожатия и шнурки танцующим. Откручивал струны с гитар во время выступления или отвинчивал мундштук у трубы, когда трубач отрывал ее от губ, чтобы набрать воздуха. Расстегивал молнии на одежде представителям обоего пола в самые ответственные моменты — именно из-за такой проделки мистер Фельдман проиграл выборы на пост мэра, и его политическая карьера бесславно закончилась.
Все это поначалу здорово веселило Винсента. Хотя у него были некоторые трудности с перемещением крупных объектов. Как-то ему захотелось, чтобы во время совещания на столе появилась лошадь, но она оказалась слишком тяжелой для перемещения в ускоренном времени. Винсент нарисовал эскиз, который ему чертил Человек без лица, и продемонстрировал лошади. Но та ничего не поняла.
—Надо либо отыскать лошадь поумнее, либо придумать способ получше, — сказал себе Винсент.
Иногда для потехи он сковывал наручниками двух незнакомцев, ожидающих у перехода зеленый свет. Привязывал людей, прислонившихся к фонарному столбу. Воровал прямо изо рта у стариков вставные челюсти.
Он писал жирным карандашом устрашающие послания на пустых тарелках тем, кто собрался обедать, менял игрокам карты, перекладывая из одних рук в другие. Убирал мячи для гольфа с колышка перед самым ударом и оставлял записку, на которой крупными буквами было написано: «ТЫ ПРОМАЗАЛ».
Он выхватывал мячи из рук бейсболистов в момент, когда они забрасывали их в корзину, и заменял стайкой оперившихся воробушков. Судьи ничего не могли поделать, ибо в правилах по этому поводу ничего не говорилось.
Он сбривал кому-нибудь усы и шевелюру. Возвращаясь несколько раз к одной неприятной даме, он участок за участком обстригал ее налысо, а по окончании процедуры покрыл лысину позолотой.
Кассиры, считающие деньги, удостаивались его особого внимания как неиссякаемый источник средств.
Он любил обрезать ножницами сигареты во рту у курильщиков и задувать им спички, так что один расстроенный мужчина в конце концов не выдержал и расплакался.
Он заменял оружие в кобурах полисменов на водяные пистолеты. Любил отпарывать один рукав у пальто прогуливающихся джентльменов. Без одного рукава гораздо смешнее, чем без обоих.
Он отсоединял от ошейников собачьи поводки и прицеплял их к игрушечным собачкам на колесиках. Запускал в бокалы с водой лягушек и оставлял подожженные фейерверки на карточных столах.
Он переводил стрелки наручных часов прямо на запястьях мужчин и проказничал в мужских туалетах, пугая солидных джентльменов так, что они вынуждены были сушить брюки.
—В душе я остался мальчишкой, — повторял Чарльз Винсент.
С первых же дней он позаботился о своем финансовом благополучии. Различными сомнительными способами он собирал деньги и открывал счета под разными именами в разных городах.
Винсент не испытывал стыда за свои шалости с неускоренным человечеством. Когда он переходил в ускоренное состояние, люди превращались в статуи, слепые, глухие, едва живые. Проявление неуважения к таким комическим изваяниям не казалось ему чем-то постыдным.
Оставаясь в душе подростком, он развлекался с девушками.
—Смотрю на себя — синяк на синяке, — возмущалась Дженни. — Губы распухшие, передние зубы словно расшатаны. Не понимаю, что со мной происходит?
Конечно, он не собирался ставить ей засосы или причинять другой вред. В определенном смысле он любил ее, поэтому решил вести себя еще более аккуратно. Как все-таки приятно целовать ее, оставаясь невидимым, — целовать во все места, даже выходя за рамки приличия! Из нее получались изящные изваяния. Это было веселое времяпрепровождение. Впрочем, она у него была не единственной.
—Ты что-то постарел, — заметил однажды его коллега. — Не следишь за здоровьем? Чем-то обеспокоен?
—Конечно, нет, — возразил Винсент. — Никогда не чувствовал себя лучше.
Теперь у него появилось время для массы вещей — в сущности, для всего. Ничто не мешало освоить науку — любую, какую бы он ни захотел. Он мог потратить пятнадцать минут и выгадать пятнадцать часов. Читал Винсент быстро, но внимательно и прочитывал от ста двадцати до двухсот книг за вечер и ночь. И спал он тоже в ускоренном состоянии, полностью восстанавливая силы за восемь обычных минут.
Прежде всего он озаботился изучением языков. Освоить язык в объеме, достаточном для беглого чтения, можно за триста часов обычного времени или триста минут ускоренного. Если изучать языки, начиная с родственных, и лишь потом переходить к более сложным, особых трудностей не возникает. Для начала он овладел пятьюдесятью языками и при необходимости мог легко добавить к ним новый, потратив всего вечер. Одновременно он начал накапливать и систематизировать знания. Во всей мировой литературе, если говорить откровенно, наберется не больше десяти тысяч книг, которые действительно стоит прочесть и которые можно полюбить. Он проглотил их с удовольствием, и две-три тысячи из них понравились ему настолько, что он решил перечитать их в будущем.
Мировая история оказалась очень неровной; приходилось знакомиться с текстами и источниками, по форме едва читабельными. То же самое с философией. Изучение математики и естественных наук, как теоретических, так и прикладных, продвигалось еще медленнее. Тем не менее, обладая неограниченным ресурсом времени, можно было разобраться в любом предмете. Нет идеи, рожденной человеческим разумом, которую не мог бы понять нормальный человек, если у него есть время, правильный подход и соответствующая подготовка.
Все чаще Винсенту казалось, что он приближается к какой-то тайне. Всегда в такие моменты он ощущал слабый странный запах — как из древней, глубокой ямы.
Он выделил основные моменты человеческой истории; вернее, самой логичной или, по крайней мере, самой вероятной из ее версий. Было сложно придерживаться ее главной линии — этой двухполосной дороги рациональности и откровения, которая всегда должна вести к поступательному развитию (не прогрессу, нет; прогресс — это всего лишь фетиш, игрушечное слово, используемое игрушечными людьми), к раскрытию потенциала, росту и совершенствованию. Временами ему казалось, что он прикасается к истории чего-то, что существовало на Земле раньше человечества.
Но главная линия часто была неясна, скрыта или почти стерта, она едва прослеживалась сквозь миазмы и туман. Грехопадение человека и искупление грехов через распятие Христа он счел главными вехами истории. Но теперь он знал, что ничто не случается единожды, что оба эпизода — из разряда вечно повторяющихся, что из этой древней ямы тянется рука, отбрасывающая тень на человечество. Винсент видел эту руку в своих снах, — а они отличались особенной живостью, когда он спал в ускоренном времени, — он видел протянутую лапу шестипалого монстра. Он начал понимать опасность ловушки, в которую угодил.
Смертельную опасность.
Одна из странных книг, к которой он часто возвращался и которая каждый раз ставила его в тупик, называлась «Взаимосвязь полидактилии и гениальности». Книга, написанная человеком, лица которого он так и не разглядел ни при одном из его появлений.
Она обещала больше, чем давала, и намеков в ней было больше, чем объяснений. Основная идея, неинтересная и неясная, зиждилась на беспорядочном нагромождении сомнительных фактов. Книга не убедила Винсента в том, что гениальные люди (даже если согласиться с тем, что они были гениями) часто имели одну необычную особенность — лишний палец на руке или ноге или его рудимент. Трудно представить, какие преимущества могла давать эта особенность.
Книга намекала на величайшего из корсиканцев, который имел привычку прятать руку за отворот камзола. На жившего ранее странного командора, который никогда не снимал бронированную перчатку. На эксперта по разнообразным вопросам Леонардо, который рисовал иногда руки людей и часто руки чудовищ шестипалыми и, следовательно, сам мог иметь такую особенность. В книге упоминалось о Юлии Цезаре, крайне неубедительно, и все сводилось к тому же. Приводился в пример Александр Македонский, имевший незначительное отличие от других людей; неизвестно, что это было, но автор настаивал, что именно шестой палец. То же утверждалось о Григории XIII и Августине Аврелии, о Бенедикте, Альберте Великом и Фоме Аквинском. Однако человек с уродствами не мог получить священный сан; а раз кто-то его принял, значит, шестой палец у него был в рудиментарной форме.
Упоминались Шарль де Кулон и султан Махмуд, Саладин и фараон Эхнатон; Гомер (на греческой статуэтке эпохи Селевкидов он представлен с шестью пальцами, которыми он тренькает на неопределенного вида инструменте в момент декламации); Пифагор, Микеланджело, Рафаэль Санти, Эль Греко, Рембрандт и Робусти.
Зурбарин систематизировал сведения о восьми тысячах известных исторических персонажей. Он доказывал, что они были гениями и были шестипалыми.
Чарльз Винсент усмехнулся и посмотрел на свое уродство — раздвоенный большой палец на левой руке.
—По крайней мере, я в хорошей, хоть и скучноватой компании. Но к чему он клонит, говоря об утроенном времени?
Вскоре после этого Винсент приступил к изучению клинописных табличек, хранящихся в Государственном музее. Серия табличек, посвященная теории чисел, более-менее понятная Винсенту, накопившему к тому времени энциклопедические знания, имела пропуски и обрывалась на полуслове. В ней, в частности, говорилось:
О расхождениях систем счисления и вызванной этим путанице… потому что это 5, или это 6, или это 10, или 12, или 60, или 100, или 360, или удвоенная сотня, тысяча. Люди не отдают себе отчета, что числа 6 и 12 первичны, а 60 — компромисс, который появился из-за снисхождения к людям.