можно и по телефону позвонить. Они там Кучумова теперь не сильно празднуют, нажмут на Мариночку… Да и Глеба только тронь — сам все выложит! И все, и нет алиби».
Успокоенный Самоваров снова опустился на подушку, сырую, с вмятиной посередине от чьих-то чужих неведомых голов, и закачался снова, глядя на дырочки, в такт дороге, в такт мыслям, которые наконец стали укладываться в нужном порядке. Но только через неделю он нашел время навестить своего друга, железного Стаса Новикова. Неделя была потрачена не на метания и муки совести, а на Настю, которая вдруг явилась в музей с гневной миной и такими блестящими глазами, будто Самоваров только сию минуту вырвал из цепких лап Мариночки свои высоконравственные штаны. Последовало объяснение, в результате которого Настя радостно и привычно бросилась Самоварову на шею. Как раз подоспел и обеденный перерыв, они отправились есть суп-рассольник в квартирку с самоварами, и Настя тут же водворилась в этой квартирке «навсегда-навсегда» — она знала, она давно знала, что это судьба! тогда в Афонине все и решилось! и ничего нельзя сделать!
Через несколько дней Самоваров пришел в себя и снова почувствовал досаду и противность, которые настигли его в поезде. Настя, сама участница событий, согласилась, что вышло довольно противно. Как раз пачка Бенджаменов ее нисколько не смутила, зато не понравилось, что расследование ушуйской тайны само осталось тайной, что истины никто не знает, убийца разгуливает на свободе, а Самоваров так и не прославлен в должной мере.
Железный Стас, известный работник областного уголовного розыска, друг Самоварова еще с тех баснословных времен, когда реставратор мебели сам был сыщиком, идеально подходил для исправления положения. Стас согласился встретиться. Настя очень хотела при этом присутствовать, но удалось дать ей понять, что разговор будет строгий, профессиональный, даже формальный, а вот потом, когда понадобятся всяческие показания, она возникнет и окажет посильную помощь. Кажется, она собралась и впредь распутывать все головоломные тайны с Самоваровым на пару.
— А если начнет Кучум про свои деньги говорить — швырни ему их! — напутствовала она Самоварова.
Но встреча едва не сорвалась. Самоваров уже бодро шел по коридору в направлении Стасова кабинета, однако Стас его не ждал. Стас, в куртке и кепочке, несся навстречу с решимостью, которая так и играла в его стальных сощуренных глазах. Решимостью дышали Стасовы насупленные брови и глубокие мужественные впадины на щеках, которые анатомы почему-то именуют собачьими ямками.
— Колян, старик, извини, — сказал Стас, сжимая ладонь Самоварова крупной жесткой рукой, — на сегодня отбой. Такая вышла ерунда — срочно в командировку еду. Поди слышал уже, что в Ушуйске?..
— Так ты в Ушуйск? А я только что оттуда, — удивился Самоваров. — И что же там произошло?
— Радио уже орет и телевизор, а ты не в курсе? Тамошний водочный бог Кучумов — кучумовку-то хоть пил? — застрелен у своей виллы при выходе из машины. Банальная заказуха. Как водится, киллер скрылся на краденых «Жигулях», «Жигули» нашли на выезде из города. И, как водится, план «Перехват» ни черта не дал. Тухлятина! Лучшие силы угрозыска в лице меня посланы тухлятину нюхать. Все знают, что это московские. И ни черта не выйдет…
— Бедный хан Кучум! — вздохнул Самоваров. — Не уберегся. Не слушался, не верил, что с ним так будет…
— Да ты уж не знал ли его? — насторожился Стас и перестал увлекать за собою Самоварова к выходу. Самоваров понял, что минута самая подходящая, чтобы избавиться, наконец, от досады, которая все ела его совесть с ушуйских времен.
— Еще как знал! — значительно ответил он. — Не далее как неделю назад я сказал ему, кто задушил актрису тамошнего театра. На него ведь вроде вешали…
— Актрису? Постой, постой, да, было что-то такое в сводках, — оживился Стас. — Тоже вроде тухлятина, только бытовая. Ты что же, на Кучумова работал?
— Нет. Так, стечение обстоятельств…
— Ты точно тот пострел, что везде успел! — поразился Стас. — Как сенсационная мокруха, так Самоваров где-то поблизости! Чего тебя в Ушуйск-то занесло?
— Я, собственно, за этим к тебе и шел. Хоть ты и спешишь, а все-таки дай мне минут десять. Не пожалеешь. С заказухой ничего не выйдет — так убийство актрисы раскроешь. Играючи! Все не зря съездишь. Пусть в глухомани знают наших!
Стас потер кулаком небольшой мужественный лоб, круто развернулся и двинулся по коридору в обратном направлении. Он отпер ключом дверь своего кабинета и усадил Самоварова на почетный бордовый стул. На этом стуле сиживали обычно самые нервные подопечные Стаса — стул под ними слегка кренился то в одну, то в другую сторону и внушал ощущение непрочности их положения. Опасливые свидетели и рефлектирующие подозреваемые цеплялись за исцарапанный Стасов стол, как за островок надежности, и облегченно кололись.
— Чаю не дам, — сразу заявил Стас. — Времени нет.
Самоваров помнил Стасовы желтые, на ниточках, пакетики с отвратительной трухой внутри, дававшие при погружении в кипяток гадкий бурый цвет и запах рыбьей чешуи. Поэтому он даже порадовался, что не придется огорчать друга отказом. Впрочем, не до чаев было теперь — свалить бы на Стаса тягостное ушуйское хозяйство. А Стас явно заинтересовался:
— Нет, ты скажи, как это ты на Кучумова вышел?
— Очень просто, — начал Самоваров. — Дело в том, что венецианский мавр Отелло должен был сидеть на двенадцати резных стульях хорошего стиля…
Когда Стас из Ушуйска вернулся, снег уже растаял. Весной такое бывает — в неделю белое станет черным, и покажется, что прошла вечность. Именно такая вечность прошла, когда Самоваров снова встретился со Стасом, и встреча была наконец-то с чаем — с самоваровским, не с трухой. В большом фарфоровом чайнике разбухали, раскручивались, как побеги весной, смуглые чайные листочки. На хорошем столике-бобике сияли пообтертой еще в позапрошлом веке позолотой чашки. Стас с Самоваровым занимали полу-антикварный диван. В мастерской у Самоварова сладко и благородно пахло деревом, лаком, еще чем-то пленительным и таинственным.
— Тихо у тебя, — изрек наконец Стас. Это было его главное впечатление от музейной идиллии. — Бегаешь, как собака, в разных антисанитарных местах, орешь, в дерьме копаешься, а некоторые завели себе такой вот уютик. И мебель у них из дворца.
— Мебель не моя, мебель на реставрации, — стал отпираться Самоваров.
— Ты ее сто тринадцатый год реставрируешь. Этот диван я уже лет восемь давлю.
— Он не представляет художественной ценности. Его пионеры с помойки принесли и музею подарили к какой-то годовщине Октября. Еще до меня. Неважный диван — ни гармонии пропорций, ни чистоты линий. Ширпотреб эпохи позднего модерна. Да ты к дивану не цепляйся, лучше расскажи, как съездил.
Стас вздохнул и отхлебнул чаю.
— Съездил, как и думал, так себе. Тухлятина. Приезжие какие-то Кучумова прихлопнули и отбыли в сторону Томска. Главное, не видел их никто. Бирюк этот дворец себе на отшибе выстроил — ни соседей, ни прохожих. Жены дома не было. Охранника вместе с ним пристрелили. И водителя. В общем, все умерли. Никто ничего не видел, а те трое киллеров — трое их было, хоть «Жигули» бросили, хоть чем-то нам заняться дали! — пересели на другую машину, и — адью! Вкусный у тебя чай! А чего он такой красный?
— Хороших кровей. А с актрисой как?
Стас ухмыльнулся:
— С актрисой как по-писаному. Местные лапти только рты поразевали. Раскрыто дело! Ты все верно вычислил. Прищучил я ту чернявую актрисочку, что соседу алиби делала — как миленькая призналась, что врала. Якобы с испугу перепутала. И не смотрел телевизор ее сосед, и не пел в ванной, а наоборот, явился домой во втором часу, сам с собой кричал что-то и хохотал. Может, роль учил, может, и нет… Самое смешное, что и свидетели нашлись потом, которые видели парня в кожаной куртке, в ночь-полночь выходившего из нужного подъезда. В доме напротив мамашка всю ночь в окно выглядывала: сын-восьмиклассник на дискотеке оттягивался, а она ждала-тряслась. Всякую мужскую фигуру, естественно, фиксировала, и видела, как наш герой вышел из подъезда. Еще на крылечке постоял малость, под лампочкой. Она хорошо его разглядела. И второго артиста видела, в длиннополом пальто, который потом себе вены резал. Тот зашел и сразу почти вышел. Только это много позже было.
— Глеба взяли?
— А некого было брать. Уже некого. Наш алкаш к тому времени уже Богу душу отдать успел — попал под поезд. Под московский! Утром. Он ведь пил — не просыхал, причем в последнее время повадился в вокзальный буфет. Раньше-то, говорят, он в кучумовском клубе набирался, а тут на вокзале терся! Наш психолог говорит, что это его к актрисе тянуло покойной. Что он ее провожать ходил, как будто она живая — ведь он ей уехать не дал и хотел вроде все вспять повернуть, будто он ее не душил. Какая-то такая дребедень. Я психологам не очень верю. Сочинялки это. Скорее, его из клуба турнули — непотребен слишком стал или не при деньгах. Кучум вон сам в ящик сыграл, кому же артист-алкаш был в клубе этом нужен? Вот и болтался артист по вокзалу. Пьяный, как зюзя, попал под поезд — не услышал, не увидел.
«Какой конец! — подумал Самоваров. — Ничто даром не проходит. Может, лучше бы все-таки в камеру? Геннашу с Альбиной жалко. Кучумова жалко. Таню жалко. Гора трупов. Как у Шекспира».
— Все, закрыто дело, утерли нос деревне, — продолжал Стас. — Всего-то было на пару дней работы — по окрестным домам прошлись, актриску чернявую к стенке приперли. Стервозная особа… Не пойму я баб!
— Почему это? — поинтересовался Самоваров.
— Ты мужа ее видел?
— Видел.
— Ну и как? Ведь Бред Питт (или как его там?) — отдыхает! Морда — просто из рекламы. И, по данным очевидцев, замечательно с бабами ловок. Секс-машина! Так на кой же ляд ей нужен был этот алкаш синемордый?
— Любовь зла, — философски заметил Самоваров.
— Неужели? Это радует. Тогда и у нас с тобой появляются шансы. Забьем Бред-Питту баки! Ты, я слышал, уже и женился, пострел?