Она элегантно покачала головой в разные стороны и, обхватив пузатый термос своими детскими ручонками, долила кофе в чашечки, а я подумал, что, не скажи она, сколько ей примерно лет, и не будь у нее мешочков под глазами и морщинок возле ушей, ей можно было бы дать и двадцать. А будь мешочки пообъемнее и морщинки поглубже и пошире — и все семьдесят. А еще говорят, расовых различий нет. Как это нет, если мы китайцев или негров в массе друг от друга не отличаем и они для нас — как кролики на ферме, все одинаковые?.. Как, впрочем, и мы для них.
— А что вы потом делали? — спросил я из вежливости.
— Муж работал переводчиком, как и я. А вы?.. Тоже бывший беженец?..
— Нет, я работу нашел, официально приехал. Перевожу вот тоже понемногу, уклончиво ответил я.
— Я еще потом университет кончила, работала в судах и на таможне. Всякое повидала, — говорила она, а я с умилением вслушивался в ее странный немецкий язык с вьетнамским акцентом, в слова, произносимые с мелодичным шелестом, цоканьем, щебетом и колоратурой гласных, звучащих, как флейта, которую пробуют перед концертом. Слова были будто украшены бубенцами и трещотками, и сквозь эту авангардную музыку причудливо проступали остовы слов.
Вошла фрау Грюн, потрясла нам основательно руки, дала папки, попросила ознакомиться и потом привести беженцев, которые уже ждут. Коллега Хонг получила двух абсолютно идентичных вьетконговцев, на моей папке — фото вполне приличного мужчины с бородкой-бланже и данные:
фамилия: Лунгарь
имя: Андрей
год рождения 1960
место рождения: г. Москва, Россия
национальность: русский
язык(и): русский
вероисповедание: православный
Он оказался крепеньким, аккуратно подстриженным мужичком, с бороденкой на обычном северном лице (таким может быть и Вася из Пскова и Гюнтер из-под Ганновера). Застиранные армейские брюки-хаки, тельняшка и джинсовая куртка. В руках он мял козырявую застиранную шапочку с надписью «Coca-Cola». Судя по брюкам, опять дезертир. «Из армии?» — хотел спросить я его, но передумал: неприятно, если он примет это за расспросы с умыслом, а меня — за «человека из КГБ», который пытается у него что-то выпытать. Поэтому я просто пожал ему руку и попросил идти со мной.
В «музыкальной гостиной», увидев стол для снятия отпечатков, он замер, а потом с горечью, качая стриженой головой и натирая руки особым порошком, произнес с некоторым пафосом:
— 20 лет честно-благородно служил родной Родине, а теперь вот как с преступником… Но жизни путь не повернуть. Это для чего же отпечатки?..
— Для проформы, — ответил я. — Их сейчас в общую картотеку отправят.
— Сверять будут? — прищурился он.
— Не знаю, я тут во второй раз, — оградился я на всякий случай от ненужных расспросов.
Пока фрау Грюн и молодая практикантка-блондинка (с увесистой грудью, курносым носом и оленьими глазами) налаживали фотоаппарат, натягивали перчатки и мазали новые чернила на полосу, я читал данные на листе, уточнял и вписывал их в новый формуляр. Лунгарь вежливо заметил, что на самом деле он родился не в самой Москве, а в поселке Московский, но теперь это уже часть столицы, и поэтому он решил прямо писать «Москва». Речь фонетически чистая, выговор московский, проглатывающий гласные и выпевающий согласные. Он говорил охотно, иногда витиевато-цветисто:
— Немцы культурны до безобразия. Я поражаюсь абсолютной чистоте и дикому порядку до невменяемости. Никто не плюет своей слюны на улицу, не сморкаются в кулак, пьяных нет, женщин не задевают, все улыбаются с приветом, машины ездят аккуратно, пропускают пешеходов, непотребной грязью их не замарывая и не пятная… Когда это только у нас тоже будет?
— И как это вы все успели заметить? — Судя по дате прибытия, он тут всего пять дней.
— Да это невооруженными глазами видно, и очков не надобно. Не обязательно сто лет жить. Вышел на улицу — и смотри, куда глазом достать.
На вопрос о вероисповедании он усмехнулся:
— С 20 лет в армии и партии корячусь. Бывший коммунист. Пишите, что хотите. Да, православный, понятно, не мусульманин же!.. Нельзя дважды крестить, нельзя дважды хоронить… — Он мял в руках свою шапочку, передвигал под столом ноги и исподтишка посматривал на округлый зад практикантки, маячивший перед нашим столом.
— Хороша девочка? — спросил я.
— Хороша, — согласился он и почесал бороденку. — Полгода с женщинами ничего не было. Дома жена сохнет… Вообще она у меня слаба на передок, за столько дней-часов наверняка кто-то у нее завелся, а я тут, как петух бройлерный… Да чего делать?.. В запутуху вляпался — теперь расхлебывать.
Фрау Грюн подвела его к столу и начала поочередно прикладывать пальцы вначале к чернильной полосе, а потом к бумаге, а он так горестно и печально заприговаривал: «Ай, стыдно, ой, нехорошо! Совсем неладно, плохо, стыдно!..», — что фрау Грюн спросила, не плохо ли ему.
Узнав, что ему не плохо, а стыдно, она засмеялась:
— Он же дезертир?.. Это ничего, не страшно.
— Не только дезертир, но и преступник, по всем Россиям разыскиваемый, охотно пояснил Лунгарь, когда я, желая его успокоить, перевел слова фрау Грюн. — Вот такие вот плакатищи на улицах понаразвешали — опасный, мол, особо преступник! Это я-то, божья коровка, опасный?..
— А что вы такого сделали? — спросил я, решив, что раз он сам все это говорит, значит, хочет, чтобы его об этом спрашивали, специально дает информацию и за «гэбистский» мой вопрос не сочтет.
Он махнул рукой:
— Такая бодяга неуклюжая получилась!.. Без вины виноват — и все тут. Конечно, хлеб режут — крошки летят, но как-то уж очень неприятно крошкой немой и малой быть…
В комнату без стука вошел мужчина средних лет, с брюшком и в свитере, и спросил у фрау Грюн, где его беженец (он назвал его «Kunde», клиент).
— Вот, познакомьтесь с господином Тилле, вы сегодня работаете с ним, сказала мне фрау Грюн; мы дружелюбно пожали друг другу руки.
Втроем направились по коридору. Лунгарь не знал, где ему идти: впереди или позади нас. Он то закладывал руки за спину, то совал их в карманы, бормоча:
— Вроде и не под арестом, а что к чему — неясно… В непонятках тону…
А Тилле шел, насвистывая, и громко всех приветствовал: с одним поговорил об отпуске, с другим — о каком-то карточном долге, пошутил с секретаршей, перекинулся словами с коллегой в открытую дверь (двери стояли открытыми, как и во многих других ведомствах). Мы в это время тупо торчали рядом.
— Немцы-ы! — то ли с уважением, то ли со скрытой насмешкой тянул Лунгарь, вытягивая губы трубочкой, поднимая брови и приговаривая нараспев: Н-е-ем-цы-ы!.. Фр-ии-ц-ы!.. Вот где я оказался, прапорщик российский, у кого временного приюта жизни прошу! А что делать-то — ни за хрен собачий, как пьяный ежик, пропадать?.. Лучше уж германцу сдаться… Как говорится, кому Канары, а кому и нары…
Кабинет у Тилле оказался намного больше и стол намного шире, чем у Шнайдера, весь завален папками и делами. На стене — две разные карты мира и два календаря, под ними — еще один квадратный столик. Телефон звонил беспрерывно, кто-то входил и о чем-то спрашивал, кто-то что-то приносил и уносил, и я понял, что Тилле — начальник повыше тихого и вежливого Шнайдера.
— Так, вы новый у нас?.. Ах, уже работали?.. Со Шнайдером?.. Он еще не на пенсии?.. — говорил Тилле, перекладывая по столу бумаги и поглядывая исподтишка на Лунгаря; тот ясными глазами смотрел вперед, жевал бороденкой и мял шапочку. — Так. Кого мы имеем?.. Дезертир? Чечня?
Лунгарь два последних слова понял без перевода:
— Я, я, дезертирус аус Чечня. Из-под стражи убежал. С риском для жизни-здоровья и со множеством травм души и тела.
Тилле настроил диктофон, вставил кассету и начал задавать дежурные вопросы. Лунгарь отвечал без запинки, четко называя цифры и даты (по дороге я предупредил его, чтобы он был осторожен с датами. «Ясно, немцы», — ответил он тем же неясным полууважительным-полунасмешливым шепотом). Документов у него не было. Мы быстро добрались до родителей, родных и семьи. Все были живы-здоровы.
Тилле едва заметно поморщился:
— Придется всех родственников с адресами и датами в протокол заносить, передал мне чистый бланк, сам набрал чей-то номер и (пока мы с Лунгарем заполняли бланк) со смехом выяснял подробности вечеринки, где бедняга Ханс выпил 10 бутылок пива и совсем окосел, а Марианна дала ему пощечину за то, что он, кажется, ущипнул ее.
— Веселится. А я полгода в побеге, — грустно-злобно прошептал Лунгарь. Жаль, немецкого не знаю. Как тут, курсы дают, не знаете?
— Трудно сказать. До окончательного решения — наверняка нет. А потом все дадут.
— А ты сам что-нибудь решаешь? — тревожно вгляделся он мне в глаза.
— Что я могу решать?.. Я только перевожу.
Перешли к биографии. Лунгарь подробно рассказал, какую школу, где и когда окончил. Потом три года учился в машиностроительном техникуме, после чего пошел в армию, стал бессрочником.
— Какие причины побудили вас стать профессиональным военным? Расскажите подробнее, — попросил Тилле и выключил диктофон, и я отметил про себя, что перед каждым важным вопросом и он, и Шнайдер выключали устройство — очевидно, чтобы лучше вникнуть в суть ответа и потом сформулировать его, как надо.
Лунгарь как-то замялся, шапочка завертелась в руках быстрее, бороденка заерзала.
— Может, он и не поверит, но из-за квартиры вся бахрома моей жизни спуталась. В армии квартиры давали, а нас в трех малых комнатах десятеро больших жило. У меня как раз основательная любовь с девушкой в ходу была, а встречаться негде, отсутствие материальной базы. Она пилила меня все: «Что ты за мужик, места потрахаться найти не можешь!». А мне после техникума все равно на два года солдатом идти. Я и решил — чем еще два года по казармам вшей питать, лучше уж человекообразную квартиру получить и с женщиной спать ложиться, а не с отбоем. Так и вышло все безобразие. Сейчас бы ни за какие баксовые рощи-кущи в военные не пошел бы, а тогда молод был. И глуп, как пробка от портвейна.