Принесли заказ. Как я и ожидала, это было нечто под соусом карри, но оно оказалось весьма приятным на вкус. Некоторое время мы молча ели, наблюдая за немногочисленными в этот час посетителями ресторанчика и прохожими на улицах. Машины останавливались, пропуская коров, – к пешеходам водители проявляли куда меньше уважения. Я знала, что коровы в Индии – священные животные, но не до такой же степени, чтобы свободно расхаживать по городским улицам! В один из первых дней Чхая рассказала мне смешную историю. Тогда я восприняла ее как анекдот. Некий англичанин, временно проживающий в Дели, попал в ДТП с участием коровы. Он и подумать не мог, что его потащат в суд, но дело приняло серьезный оборот. Адвокату иностранца долго пришлось доказывать судье, что в аварии виноват не водитель, а владелец коровы, создавший ей такие невыносимые условия жизни, что той ничего не оставалось, кроме как покончить с собой, избрав автомобиль инструментом для сведения счетов с жизнью!
Однако коровы пугают меня не так, как обезьяны. Эти мелкие, крикливые животные постоянно проносятся мимо, норовя поживиться за счет прохожих. Между прочим, они могут быть довольно злыми, если не получают желаемого! Единственные местные создания, которые не вызывают у меня чувство паники, – это павлины. Во-первых, они красивые, и смотреть на них – одно удовольствие. Возле каждого храма расхаживают такие сине-зеленые красавцы, при каждом удобном случае готовые распушить хвосты и продемонстрировать недюжинные вокальные способности, заставляющие уши сворачиваться трубочкой, – у этих птиц чертовски противные голоса, несмотря на привлекательную внешность.
– Как семья относится к вашему долгому отсутствию? – поинтересовалась я, когда мы с Ноа оба почти расправились с принесенными блюдами.
– Моя семья? – удивился он. – Я уже давно вырос.
Значит, не женат и имеет в виду родителей, сообразила я.
– Я знаю, что они не одобряют мой выбор, но они никогда не соглашались ни с одним моим решением, так что это нормально, – продолжал между тем Ноа.
– А почему они ничего не одобряют?
– Ну, сами посудите, – сказал он, откладывая вилку и откидываясь на спинку плетеного стула. – Мать мечтала сделать из меня великого пианиста, и я пятнадцать лет барабанил на рояле. Отец, наоборот, хотел, чтобы я стал экономистом или, на худой конец, юристом.
– Вам ни один из этих сценариев не был по душе?
– Почему же, музыка меня вполне устраивала, но… Нужно быть таким, как Кемпф, Фишер или Бакхауз![Вильгельм Кемпф (1895–1991) – немецкий пианист, композитор, органист. Эдвин Фишер (1886–1960) – немецкий пианист, педагог, дирижер, композитор. Занимался преподавательской деятельностью в Берлине, затем в Швейцарии, где и прожил последние годы жизни. Вильгельм Бакхауз (1884–1969) – немецкий пианист. С 1931 года жил в Швейцарии.] Гения из меня не вышло, и я отступил. Мать была в трауре!
Ноа тихо рассмеялся.
– Они с отцом так ругались из-за того, какой должна быть моя дальнейшая судьба, что я решил примирить их и поступил в Цюрихский университет на медицинский факультет.
– Это же отличная специальность!
– О, вы не знаете моих родителей: у них по каждому поводу существует собственное мнение, а любое другое априори является неверным! Зато теперь они успокоились, вычеркнув меня из семейного древа и переключившись на сестру.
– Бедняжка! – вырвалось у меня.
– Ничего, Лизбет сильная и моим предкам не по зубам!
– А как вы все-таки попали сюда?
– Дело в том, что я проходил постдипломную исследовательскую практику в Имперском колледже в Лондоне. Там у меня остались друзья, и один из них, как я уже говорил, оказался также приятелем Трейс. Если бы не она, у меня бы и мысли такой не возникло! Иногда я ненавижу ее за это.
Я посмотрела на Ноа, пытаясь понять, насколько он серьезен. Он не улыбался.
– Ну, а вы как – собираетесь освоить новое поле деятельности? – спросил Ноа, вновь переводя разговор на меня.
– В смысле?
– В смысле аюрведы.
– Да я совершенно в этом не разбираюсь! – развела я руками. – Я и слово-то это слышала всего пару раз до того, как узнала о смерти отца.
– Знаете, что написано на табличке у двери здания клиники, которую строил Пратап Варма? «Врачеватель, знакомый с целебными свойствами кореньев и трав, – человек; знакомый со свойствами ножа и огня – демон; знающий силу молитв – пророк; знакомый же со свойствами ртути – бог!»
– Красиво.
– Немного самоуверенно, не находите?
– Вам не нравился мой отец, да?
– Люди вроде Пратапа Варма считают общение с теми, кто расположен внизу пищевой цепочки, ниже своего достоинства. Индия – прекрасная страна, но классовое неравенство – это то, на чем она держится. Есть привилегированное сословие и парии, и ни один представитель того или другого класса не переступит разделяющий их барьер. В моей стране, или в вашей, при желании, упорстве и определенных способностях ты можешь стать кем угодно – хотя бы чисто теоретически. Здесь, если уж тебя угораздило родиться на левом берегу Джамны, то тут ты и помрешь, и дай бог, чтоб не от голода!
– Значит, вы ни разу не говорили с моим отцом? – уточнила я. – Не пытались убедить его помочь жителям?
– Зачем? Я знал его со слов Санджу. К счастью, ваш брат ни в чем не походит на отца. У вас, кажется, тоже больше общего с Санджаем, нежели с господином Варма? Вот, к примеру, я очень сомневался в том, что вы придете, а вы пришли, осмотрели больницу, согласились помочь…
– Боюсь, Ноа, вы считаете меня лучше, чем я есть на самом деле. Честно говоря, я преследовала и корыстные цели тоже.
– Корыстные?
– Я хотела воспользоваться вами как источником информации.
– Информации – о чем?
– Об убийстве моего отца.
– Разве полиция этим не занимается?
– Живя здесь, вам ли не знать, как полиция ведет дела в этой стране? – парировала я.
– Вы что, решили сами заняться расследованием? Тогда я ни за что не стану вам помогать!
– Но почему?!
– Да потому, Инди, что это может оказаться чертовски опасно! – воскликнул он. – Ваш отец схлопотал пулю, потому что ввязался в это строительство, и, как вы думаете, что остановит того, кто его убил, если вы начнете копать?
Мне понравилось, что Ноа назвал меня уменьшительным именем – пока еще никто так меня не называл. Мне также пришелся по душе тот факт, что он беспокоится обо мне (или о моих инвестициях в больницу?). Но вот что мне не понравилось, так это его отказ помогать.
– Вы должны понимать, – жестко произнесла я, – что мое решение не изменится только оттого, что вы его не одобряете. Если откажетесь вы, мне придется задействовать другие каналы.
– А они у вас весьма многочисленные, насколько я понимаю? – поднял брови Ноа. Насмешка, прозвучавшая в его голосе, заставила меня покраснеть – во всяком случае, я почувствовала, как кровь хлынула мне в лицо.
– Может, и не столь многочисленные, как ваши, – едко ответила я, – и, вероятно, без вашего участия мне придется потратить гораздо больше времени на поиск ответов, но вы плохо меня знаете, если думаете, что меня легко переубедить!
– Боюсь, я уже достаточно вас узнал, – вздохнул Ноа с безнадежным видом. – Ладно, помогу, иначе ваша смерть будет на моей совести, а мне этого совершенно не хочется!
– Какая счастливая новость! – буркнула я сердито.
– Инди, сначала я не верил, что в ваших жилах течет индийская кровь, но вы так быстро выходите из себя, что теперь все сомнения рассеялись: вы не только дочь своего отца, но и истинная дочь этой страны с горячим нравом – я бы даже сказал, с норовом!
На это я не сочла нужным отвечать, и Ноа продолжил:
– Я готов оказать содействие в том, что касается жителей района Таджа: со мной они будут более откровенны, чем с вами. Но вы должны понимать, что я знаю об убийстве вашего отца не больше, чем вы или полицейские, которые ни шатко ни валко расследуют это дело, поэтому…
– Кое-что мне уже известно, – перебила я. – Меня интересует один человек, Амар Агарвал.
– Кто назвал вам это имя?
Ноа выглядел озадаченным.
– Неважно. Как я вижу, вам оно тоже знакомо?
– Еще бы! Это была такая трагедия…
– Расскажите! – потребовала я.
– Может, пройдемся? – предложил Ноа. – Еда была тяжелой.
Я готова была согласиться на что угодно, сгорая от нетерпения выяснить что-то еще: до сих пор информация собиралась по таким мелким крупицам, что, если и дальше так пойдет, я не закончу свое расследование до самой пенсии! А Ноа, ко всему прочему, еще и чертовски нетороплив. Интересно, все швейцарцы таковы или он – исключение? На самом деле прогулки по улицам в Индии – большое испытание: к тебе тут же подлетают оборванные дети, просящие милостыню, или бедно одетые мужчины, сгорающие от желания что-нибудь для тебя сделать. К примеру, если у тебя в руках пакет с покупками, они хватаются за него с предложением донести до дому или подвезти тебя на рикше, велорикше, собственной спине и так далее. Все это можно понять: в Индии катастрофически высок уровень безработицы. Люди в офисах вынуждены работать в три смены, а зарплату делить поровну между тремя сотрудниками, дабы каждому доставалась хотя бы малая толика. При том что окраины и деревни планомерно разоряются и народ перетекает в крупные города, каждый вынужден сам искать себе работу, и никакой труд, кажущийся бесполезным в любой из европейских стран, не является в Индии зазорным. Поэтому на улице тебя прямо-таки атакуют те, кто пытается почистить обувь, вымыть стекла в машине, открыть дверь в магазин и так далее. Лично для меня это огромный внешний прессинг, и, думаю, я никогда не смогу к этому привыкнуть, поэтому самое безопасное в большом городе – передвигаться в автомобиле: в любом случае можно закрыть двери, поднять тонированные стекла и игнорировать все, что происходит снаружи. Допускаю, это звучит жестоко и бесчеловечно, но ведь я не член индийского правительства, и я вряд ли могу что-то сделать для облегчения существования всего индийского народа! Странное дело, когда я была в компании Ноа, к нам никто не подходил. Потом мне пришло в голову, что врача, вероятно, здесь многие знают, поэтому его и не донимают.