Евтифрон: Правду ты говоришь.
Сократ: А если бы, друг мой Евтифрон, боголюбезное и благочестивое было тождественно, то в том случае, если бы благочестивое любили ради благочестивого, и боголюбезное любили бы потому, что оно боголюбезно, а с другой стороны, если бы боголюбезное было боголюбезно потому, что его любят боги, то благочестие было бы благочестиво потому, что его любят. А теперь, ты видишь, выходит наоборот, так как благочестие и боголюбезное вовсе не тождественно: одно вызывает любовь тем, что его любят, другое любят потому, что оно вызывает любовь. И выходит, Евтифрон, что на заданный тебе вопрос, что такое благочестие, ты как будто не хочешь раскрыть мне его сущность, а говоришь, что оно любимо всеми богами. Между тем это есть лишь некоторое состояние, испытываемое благочестием; а в чем его сущность, этого ты еще не сказал. Будь любезен, не скрывай от меня, а скажи опять, с самого начала, что же такое благочестие в его сущности – безразлично, любят ли его боги и испытывает ли оно какое бы то ни было состояние; ведь об этом у нас разногласия не будет; ты только скажи вполне определенно: что такое благочестие и нечестие?
Евтифрон: Не знаю я, Сократ, как выразить тебе свою мысль. Кружится как-то все время вокруг нас все то, что мы предположим, и не хочет оставаться там, где мы его утвердим.
Сократ: На изделия моего предка, Дедала, похоже, Евтифрон, то, что ты говоришь[31]. И если бы я все это говорил и определял, то, пожалуй, ты стал бы смеяться над мною, – что, вот, и у меня, по родству с Дедалом, мои словесные изделия убегают и не желают оставаться там, где их поставят. Но теперь это ведь твои собственные предположения, так что нужна другая какая-то шутка: твои предположения не хотят оставаться у тебя, как и самому тебе это кажется.
Евтифрон: А мне, Сократ, думается, та же шутка почти что приложима и к моим словам. Ведь не я вложил в них то, что они ходят вокруг и не остаются на одном месте; ты же, по-моему, и есть настоящий Дедал: насколько, по крайней мере, от меня зависит, мои слова так бы и оставались на одном месте.
Сократ: Я, друг мой, оказываюсь, по-видимому, посильнее в искусстве, чем Дедал, поскольку он-то только одни свои произведения делал подвижными, я же, сверх своих произведений, делаю таковыми, как кажется, и чужие. И, разумеется, наибольшая тонкость моего искусства заключается в том, что я, помимо своей воли, мудрец: ведь я хотел бы, чтобы мои рассуждения оставались и незыблемо утверждались, более, чем хотел бы обладать, сверх мудрости Дедала, еще и богатством Тантала[32]. Но довольно об этом. Так как, мне кажется, ты распустился, то я сам приду тебе на помощь, чтобы ты научил меня насчет благочестия; ты только не отставай. Посмотри-ка: не кажется ли тебе необходимым, чтобы все благочестивое было справедливым?
Евтифрон: Мне, конечно, кажется.
Сократ: Следовательно, все справедливое благочестиво? Или же все благочестивое – справедливо, но не все справедливое – благочестиво, а одно справедливое – благочестиво, другое же – еще и нечто иное?
Евтифрон: Не поспеваю за ходом твоих рассуждений, Сократ.
Сократ: А ведь ты моложе меня на столько же, насколько и мудрее. Говорю же я, что ты распустился от богатства своей мудрости. Ну-ка, подтянись, любезнейший: вовсе нетрудно сообразить, что я говорю. А говорю я как раз противоположное тому, что сочинил поэт, сказавший: «Зевса, все это создавшего и все насадившего, Он не желает бранить: ибо где страх, там и стыд»[33]. Я с этим поэтом не согласен. Сказать тебе – в чем?
Евтифрон: Конечно, скажи.
Сократ: Мне не думается, «где страх, там и стыд» Мне кажется, боясь болезни, бедности и многого тому подобного, люди страшатся всего этого, но нисколько не стыдятся того, чего боятся. Разве, по-твоему, не так?
Евтифрон: Конечно, так.
Сократ: Но зато где стыд, там и страх. Действительно, существует ли такой человек, который, стыдясь какого-либо поступка и совестясь его, не страшился бы в то же время его и не боялся бы дурной молвы?
Евтифрон: Конечно, всякий боится.
Сократ: Поэтому неправильно говорить: где страх, там и стыд, а нужно говорить: где стыд, там и страх; во всяком случае, не везде, где страх, там и стыд, так как, я думаю, страх касается большего числа случаев, чем стыд. Ведь, стыд – часть страха, все равно, как нечетное число – часть числа, так что не всегда, когда есть число, там есть и нечетное число, но где есть нечетное число, там есть и число. Теперь-то следишь кое-как за мною?
Евтифрон: Ну, конечно.
Сократ: Ведь нечто подобное я имел в виду и тогда, когда задавал вопрос: где справедливое, там ли и благочестивое? Или же где благочестивое, там и справедливое, а где справедливое, там не всегда благочестивое, так как благочестивое есть часть справедливого? Так ли это? Или тебе иначе кажется?
Евтифрон: Нет, именно так. Мне сдается, ты говоришь правильно.
14
Сократ: Смотри, что за этим следует. Если благочестивое – часть справедливого, мы должны, по-видимому, отыскать, какая именно часть справедливого – благочестивое. Если бы ты задал мне вопрос о том, скажем, о чем только что шла речь: положим, какую часть числа составляет число четное и что это за число, я ответил бы: это есть такое число, которое не хромает на одну сторону, но держится на равных сторонах[34]. Или, по-твоему, не так?
Евтифрон: Нет, так.
Сократ: Вот ты и постарайся разъяснить мне таким же образом, какую часть справедливого составляет благочестивое. Тогда я и Мелету могу сказать, чтобы он больше нас не обижал и не обвинял в неблагочестии, так как мы уже в достаточной мере от тебя научились тому, что такое набожное и благочестивое и что – нет[35].
Евтифрон: В таком случае, Сократ, по-моему, набожное и благочестивое есть та часть справедливого, которая имеет отношение к служению богам, а та часть, которая относится к служению людям, есть остальная часть справедливого.
15
Сократ: И, мне кажется, ты правильно говоришь, Евтифрон. Мне недостает только еще безделицы: не понимаю я, что это значит служение, о котором ты упомянул. Ведь не хочешь же ты сказать, что служение богам нечто в таком же роде, как и остальные виды служений. Ведь говорим же мы, например, что не всякий умеет обращаться с лошадьми, а только конюх. Не так ли?
Евтифрон: Разумеется.
Сократ: Потому, что ремесло конюха и есть служба лошадям.
Евтифрон: Да.
Сократ: Конечно, и с собакам умеет обращаться не всякий, а только псарь.
Евтифрон: Так.
Сократ: Потому, что ремесло псаря есть служба собакам.
Евтифрон: Да.
Сократ: Ремесло пастуха есть служба скоту.
Евтифрон: Разумеется.
Сократ: Ну а благочестие и набожность пред богами, Евтифрон? Ты и это разумеешь так же точно?
Евтифрон: Так.
Сократ: Итак, не достигает ли всякое служение той же цели? Не служит ли оно к некоему благу и пользе для того, кому служат? Не видишь разве ты, что лошади от применения к ним ремесла конюха получают пользу, становятся лучше? Или, по-твоему, не так?
Евтифрон: Нет, так.
Сократ: То же и собаки от применения к ним ремесла псаря, скот – пастуха и все прочее. Или, ты думаешь, такое служение бывает направлено ко вреду для того, кому служат?
Евтифрон: Клянусь Зевсом, я этого не думаю.
Сократ: Значит, к пользе?
Евтифрон: Да как же иначе?
Сократ: Ну а благочестие, будучи служением богам, есть ли польза для богов, делает ли оно их лучшими? И можешь ли ты согласиться, что всякий раз как ты совершаешь что-либо благочестивое, ты тем самым делаешь кого-либо из богов лучшим?
Евтифрон: Да нет же, клянусь Зевсом.
Сократ: Да и я, Евтифрон, не думаю, чтобы ты утверждал это – вовсе нет! Поэтому-то я и задавал тебе вопрос, какое служение богам ты имеешь в виду, полагая, что ты говоришь не о таком служении.
Евтифрон: И правильно, Сократ. Я имею в виду не такого рода служение.
Сократ: Хорошо. Но в таком случае что же за служение представляло бы благочестие?
Евтифрон: А такое, Сократ, каким рабы служат своим господам.
Сократ: А, понимаю. Значит, это было бы, по-видимому, своего рода служба богам?
Евтифрон: Вот именно.
16
Сократ: Можешь ли ты сказать о службе врачам, к созданию какого дела служба эта, как таковая, ведет? Как, по-твоему, не клонится ли она к созданию здоровья?
Евтифрон: Да.
Сократ: А служба корабельным мастерам? К созданию какого дела эта служба?
Евтифрон: Ясно, Сократ, что к постройке корабля.
Сократ: А служба строителям к постройке дома?
Евтифрон: Да.
Сократ: Скажи же, добрейший, чему служба богам могла бы служить? Ясно, ты это знаешь, так как, по твоему утверждению, тебе лучше, чем кому-либо известно все, относящееся к области божественного.
Евтифрон: И это я правду говорю, Сократ.
Сократ: Скажи же, ради Зевса, что представляет собою то все прекрасное дело, какое производят боги, пользуясь нами, как слугами?
Евтифрон: Много прекрасных дел, Сократ.
Сократ: Ведь и полководцы, мой друг, производят много и прекрасных дел, тем не менее ты легко мог бы назвать главное их дело – именно: они достигают победы на войне. Или не так?
Евтифрон: Так.
Сократ: Много прекрасных дел совершают и земледельцы, я думаю, и, однако, главное из них – добывание пищи из земли.
Евтифрон: Разумеется.
Сократ: Ну а в том множестве прекрасного, что боги производят, какое же их занятие будет главным?
Евтифрон: Несколько ранее я сказал тебе, Сократ, что слишком большого труда стоило бы все это усвоить себе точно, в чем оно состоит. Все же попросту я скажу тебе: если кто умеет говорить и делать богам угодное, совершая молитвы и жертвоприношения, это и есть благочестие; все это охраняет и частную жизнь, и государственные дела; противоположное же угодному есть неблагочестие; оно все ниспровергает и ведет к гибели.