Сократ: Если бы ты пожелал, Евтифрон, то мог бы значительно короче указать мне суть того, о чем я тебя спрашивал, но у тебя нет охоты научить меня – это ясно. Вот и теперь: только ты подошел к этому, как и свернул в сторону. Если бы ответил, я уже в достаточной мере научился бы от тебя, что такое благочестие. А теперь спрашивающему приходится следовать за тем, кого он спрашивает, куда бы тот его ни вел. Что же, наконец, ты разумеешь под благочестивым и благочестием? Не есть ли это своего рода знание приносить жертвы и совершать молитвы?
Евтифрон: Вот именно.
Сократ: Но ведь приносить жертвы – значит совершать дары богам, а молиться – значит просить богов?
Евтифрон: Совершенно верно.
Сократ: Из этого рассуждения выходит, что благочестие есть знание того, как нужно просить богов и как нужно совершать им дары.
Евтифрон: Превосходно, понял ты, Сократ, что я сказал.
Сократ: Я ведь, друг мой, страстно жажду твоей мудрости и прилепляюсь к ней, так что ни одно из сказанных тобою слов не упадет на землю[36]. Но скажи мне, что такое эта служба богам? Ты утверждаешь, что это значит просить их и давать им?
Евтифрон: Да.
18
Сократ: А не значит ли просить их правильно – просить у них того, в чем мы нуждаемся?
Евтифрон: А то что же?
Сократ: Ис другой стороны, не значит ли правильно давать им – воздавать им то, в чем они нуждаются от нас? Ведь было бы неловко дающему приносить дары тому, кто в этом нимало не нуждается.
Евтифрон: Ты говоришь верно, Сократ.
Сократ: Следовательно, Евтифрон, благочестие есть нечто вроде торгового обмена между богами и людьми?
Евтифрон: Хорошо, торгового, если тебе нравится так назвать его.
Сократ: Мне-то нисколько не нравится, коль скоро это неверно. Но объясни мне, какая польза богам от тех даров, какие они получают от нас? Что они дают, всякому ясно: для нас нет никакого блага, какого они не давали бы нам. Но какая для них польза в том, что они получают от нас? Или при этой торговле мы приобретаем от них такую выгоду, что получаем от них все блага, а они от нас – ничего не получают?
Евтифрон: Так ты, Сократ, полагаешь, что боги извлекают пользу из того, что они получают от нас?
Сократ: Но что же тогда, Евтифрон, будут наши дары богам?
Евтифрон: Что же иное, по-твоему, как не почет, почетные дары и – об этом я только что упоминал – приятность?
Сократ: Значит, Евтифрон, благочестивое есть то, что приятно богам, а не то, что им полезно или любезно.
Евтифрон: Я, по крайней мере, думаю, что всего скорее то, что любезно.
Сократ: Следовательно, опять-таки благочестивым оказывается то, что любезно богам.
Евтифрон: Преимущественно это.
19
Сократ: И вот после этих слов ты удивляешься, что твои рассуждения оказываются не стоящими на месте, а движущимися, да еще обвиняешь меня, Дедала в том, что я заставляю их двигаться, а сам-то ты куда искуснее Дедала и заставляешь их ходить кругом? Разве ты не замечаешь, что наше рассуждение, сделав круг, снова возвращается на то же место? Ведь ты же помнишь, что раньше благочестивое и боголюбезное оказалось у нас не тождественным, но отличным одно от другого. Или не помнишь?
Евтифрон: Помню.
Сократ: А теперь разве ты не замечаешь, что любезное богам, согласно твоему утверждению, благочестиво. Что же это иное, как не боголюбезное? Или не так?
Евтифрон: Конечно, так.
Сократ: Значит, или недавно мы неладно договорились, или, если тогда условились хорошо, теперь утверждаем неправильно.
Евтифрон: По-видимому, так.
20
Сократ: Следовательно, нам нужно снова, с самого начала, рассмотреть, что такое благочестие, потому что, пока я не узнаю этого, я добровольно не сдамся. Только ты меня не презирай, но, напрягши свой разум, раскрой мне теперь окончательно истину. Ты ведь знаешь ее, как никто другой, и тебя, как Протея, следует не отпускать до тех пор, пока ты не выскажешься[37]. В самом деле: если бы ты не знал определенно, что такое благочестие и нечестие, то невозможно допустить, чтобы ты решился преследовать судом отца, старика, за убийство поденщика. Ты побоялся бы и богов, как бы не вышло, что ты поступаешь в данном случае неправильно; да и людей ты постыдился бы. Но теперь я хорошо знаю, что ты определенно знаешь, что благочестиво и что нет. Итак, скажи же, дорогой Евтифрон, не скрывай, что ты об этом думаешь.
Евтифрон: Скажу, только в другой раз, Сократ, ибо теперь кое-куда тороплюсь, и мне пора идти.
Сократ: Что ты делаешь, друг мой! Ты уходишь и лишаешь меня великой надежды, какую я питал: что я, узнав от тебя, что такое благочестие и что нет, избавлюсь от обвинения Мелета. Ему я заявил бы, что я, благодаря Евтифрону, стал мудр в делах, касающихся божественного; что я больше не вольнодумничаю, по невежеству своему, и не ввожу новшеств во все это; что я всю остальную жизнь, может быть, проведу лучше.
ИонПеревод Я. М. Боровского
Сократ: Иону привет! Откуда ты теперь к нам? Из дому, из Эфеса, что ли?
Ион: Совсем нет, Сократ, из Эпидавра, с празднеств Асклепия.
Сократ: Разве эпидаврийцы устраивают в честь этого бога и состязания рапсодов?
Ион: Как же! Да и в других мусических искусствах там состязаются.
Сократ: Что же, и мы выступали на состязании? И как ты выступил?
Ион: Мы получили первую награду, Сократ.
Сократ: Вот это хорошо! Смотри же, чтобы мы победили и на Панафинеях!
Ион: Так и будет, если бог захочет.
Сократ: Да, Ион, часто я завидовал вашему искусству… Оно всегда требует, чтобы вы выглядели как можно красивее и были в нарядном уборе, вместе с тем вам необходимо заниматься многими отличными поэтами, и прежде всех – Гомером, самым лучшим и божественным из поэтов, и постигать его замысел, а не только заучивать стихи. Как вам не позавидовать! Ведь нельзя стать хорошим рапсодом, не вникая в то, что говорит поэт; рапсод должен стать для слушателей истолкователем замысла поэта, а справиться с этим тому, кто не знает, что говорит поэт, невозможно. Тут есть чему позавидовать!
Ион: Ты прав, Сократ. Для меня это и было самым трудным в моем искусстве; все же, мне думается, я объясняю Гомера лучше всех, так что ни Метродор Лампсакский, ни Стесимброт Фасосский, ни Главкон, ни другой кто из живших когда-либо не был в состоянии высказать о Гомере так много верных мыслей, как я.
Сократ: Это хорошо. Ион; ты, верно, не откажешься сообщить их мне.
Ион: Да, Сократ, действительно стоит послушать, в какой прекрасный убор я одеваю Гомера: по-моему, я достоин того, чтобы гомериды увенчали меня золотым венком.
Сократ: Я непременно выберу время, чтобы послушать тебя. А сейчас скажи мне вот что: только ли в Гомере ты силен или также и в Гесиоде и Архилохе?
Ион: Нет, только в Гомере; мне кажется, и этого достаточно.
Сократ: А есть ли что-нибудь такое, о чем и Гомер и Гесиод оба говорят одно и то же?
Ион: Я думаю, есть, и даже многое.
Сократ: И то, что об этом говорит Гомер, ты лучше истолковал бы, чем то, что говорит Гесиод?
Ион: Если они говорят одно и то же, то и я, Сократ, истолковал бы это одинаково.
Сократ: А то, о чем они говорят по-разному? Например, о прорицании говорят ли что-нибудь и Гомер, и Гесиод?
Ион: Конечно.
Сократ: Так что же? Кто истолковал бы лучше сходство и различие в том, что оба поэта говорили о прорицании – ты или кто-нибудь из хороших прорицателей?
Ион: Кто-нибудь из прорицателей.
Сократ: А если бы ты был прорицателем, разве ты не мог бы толковать и то, что сказано ими по-разному, раз уж ты умеешь истолковывать сказанное одинаково?
Ион: Ясно, что так.
Сократ: Как же это ты силен в том, что касается Гомера, а в том, что касается Гесиода и остальных поэтов, не силен? Разве Гомер говорит не о том же, о чем все остальные поэты? Разве он не рассказывает большею частью о войне и отношениях людей, хороших и плохих, простых и умудренных в чем-нибудь; о богах, как они общаются друг с другом и с людьми; о том, что творится на небе и в Аиде и о происхождении богов и героев? Не это ли составляет предмет поэзии Гомера?
Ион: Ты прав, Сократ.
Сократ: А что ж остальные поэты? Разве они говорят не о том же самом?
Ион: Да, Сократ, но их творчество не такое, как у Гомера.
Сократ: Что же? Хуже?
Ион: Да, гораздо хуже.
Сократ: А Гомер лучше?
Ион: Конечно, лучше, клянусь Зевсом.
Сократ: Не правда ли, милый Ион, когда, например, о числе станут говорить многие, а один будет говорить лучше всех, то ведь кто-нибудь отличит хорошо говорящего?
Ион: Я полагаю.
Сократ: Будет ли это тот же самый, кто отличит и говорящих плохо, или другой человек?
Ион: Конечно, тот же самый.
Сократ: Не тот ли это, кто владеет искусством арифметики?
Ион: Да.
Сократ: А если многие станут обсуждать, какая пища полезна, и кто-нибудь из них будет говорить получше, то отличить говорящего лучше всех может один человек, а говорящего хуже всех – другой, или один и тот же человек отличит обоих?
Ион: Конечно, один и тот же; это ясно.
Сократ: Кто же он? Как его назвать?
Ион: Это врач.
Сократ: Итак, скажем вообще: если многие говорят об одном и том же, то всегда один и тот же человек отличит, кто говорит хорошо, а кто плохо; а тот, кто не отличит говорящего плохо, не отличит, ясное дело, и говорящего хорошо, раз они говорят об одном и том же.
Ион: Да, это так.
Сократ: Значит, один и тот же человек способен судить о них обоих?
Ион: Да.
Сократ: Ты говоришь, что и Гомер, и остальные поэты, в том числе и Гесиод и Архилох, говорят хотя и об одном, но не одинаково: Гомер хорошо, а те хуже.
Ион: Да, и я прав.