– Конечно, – сказал Зенон.
– А кто, – продолжал Парменид, – будет мне отвечать? Не самый ли младший? Он был бы менее притязателен и отвечал бы именно то, что думает, а вместе с тем его ответы были бы для меня передышкой.
– Я к твоим услугам, Парменид, – сказал Аристотель, – ведь, говоря о самом младшем, ты имеешь в виду меня. Итак, спрашивай, я буду отвечать.
Абсолютное и относительное полагание единого с выводами для единого
– Ну, что ж, – сказал Парменид, – если есть единое, то может ли это единое быть многим?
Аристотель[50]: Да как же это возможно?
Парменид: Значит, у него не должно быть частей и само оно не должно быть целым.
Аристотель: Почему так?
Парменид: Часть, полагаю я, есть часть целого.
Аристотель: Да.
Парменид: А что такое целое? Не будет ли целым то, в чем нет ни одной недостающей части?
Аристотель: Именно так.
Парменид: Значит, в обоих случаях единое состояло бы из частей – и как целое, и как имеющее части.
Аристотель: Непременно.
Парменид: И значит, в обоих случаях единое было бы многим, а не единым[51].
Аристотель: Правда.
Парменид: Должно же оно быть не многим, а единым.
Аристотель: Должно.
Парменид: Следовательно, если единое будет единым, оно не будет целым и не будет иметь частей.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: А потому, не имея вовсе частей, оно не может иметь ни начала, ни конца, ни середины, ибо все это были бы уже его части.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Но ведь конец и начало образуют предел каждой вещи.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Значит, единое беспредельно, если оно не имеет ни начала, ни конца[52].
Аристотель: Беспредельно.
Парменид: А также лишено очертаний: оно не может быть причастным ни круглому, ни прямому.
Аристотель: Как так?
Парменид: Круглое ведь есть то, края чего повсюду одинаково отстоят от центра.
Аристотель: Да.
Парменид: А прямое – то, центр чего не дает видеть оба края.
Аристотель: Да.
Парменид: Итак, единое имело бы части и было бы многим, если бы было причастно прямолинейной или круглой фигуре.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Следовательно, оно – не прямое и не шарообразное, если не имеет частей.
Аристотель: Правильно.
П ар менид: А будучи таким, оно не может быть нигде, ибо оно не может находиться ни в другом, ни в себе самом.
Аристотель: Почему так?
Парменид: Находясь в другом, оно, надо полагать, кругом охватывалось бы тем, в чем находилось бы, и во многих местах касалось бы его многими своими частями. Но так как единое не имеет частей и непричастно круглому, то невозможно, чтобы оно во многих местах касалось чего-либо по кругу.
Аристотель: Невозможно.
Парменид: Находясь же в себе самом, оно будет окружать не что иное, как само себя, если только оно действительно будет находиться в себе самом: ведь невозможно, чтобы нечто находилось в чем-либо и не было им окружено.
Аристотель: Конечно, невозможно.
Парменид: Следовательно, окруженное и то, что его окружает, были бы каждое чем-то особым – ведь одно и то же целое не может одновременно испытывать и вызывать оба состояния, и, таким образом, единое было бы уже не одним, а двумя.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Следовательно, единое не находится нигде: ни в себе самом, ни в другом.
Аристотель: Не находится.
Парменид: Сообрази же, может ли оно, будучи таким, покоиться или двигаться.
Аристотель: А почему же нет?
Парменид: Потому что, двигаясь, оно перемещалось бы или изменялось: это ведь единственные виды движения.
Аристотель: Да.
Парменид: Но, изменяясь, единое уже не может быть единым.
Аристотель: Не может.
Парменид: Следовательно, оно не движется путем изменения.
Аристотель: Очевидно, нет.
Парменид: А не движется ли оно путем перемещения?
Аристотель: Может быть.
Парменид: Но если бы единое перемещалось, то оно либо вращалось бы вокруг себя, оставаясь на месте, либо меняло бы одно место на другое.
Аристотель: Непременно.
Парменид: Итак, необходимо, чтобы при круговращении оно имело центр, а также и другие части, которые вращались бы вокруг него. Но возможно ли, чтобы перемещалось вокруг центра то, чему не свойственны ни центр, ни части?
Аристотель: Нет, совершенно невозможно.
Парменид: Но может быть, [единое], меняя место и появляясь то здесь, то там, таким образом движется?
Аристотель: Да, если оно действительно движется.
Парменид: А не оказалось ли, что ему невозможно в чем-либо находиться?
Аристотель: Да.
Парменид: И следовательно, в чем-то появляться еще менее возможно?
Аристотель: Не понимаю почему.
Парменид: Если нечто появляется в чем-либо, то необходимо, чтобы, пока оно только появляется, оно еще там не находилось, но и не было бы совершенно вовне, коль скоро оно уже появляется.
Аристотель: Необходимо.
Парменид: Следовательно, если это вообще могло бы с чем-либо произойти, то лишь с тем, что имеет части; тогда одна какая-либо часть могла бы находиться внутри чего-либо, другая же одновременно вне его; но то, что не имеет частей, никоим образом не сможет в одно и то же время находиться целиком и внутри и вне чего-либо.
Аристотель: Правда.
Парменид: А не кажется ли еще менее возможным, чтобы где-либо появлялось то, что не имеет частей и не составляет целого, коль скоро оно не может появляться ни по частям, ни целиком?
Аристотель: Кажется.
Парменид: Итак, единое не меняет места, направляясь куда-либо или появляясь в чем-либо, оно не вращается на одном и том же месте и не изменяется.
Аристотель: Похоже, что так.
Парменид: Следовательно, единое не движется ни одним видом движения.
Аристотель: Не движется.
Парменид: Но мы утверждаем также, что для него невозможно находиться в чем-либо.
Аристотель: Утверждаем.
Парменид: Следовательно, единое никогда не находится в том же самом месте.
Аристотель: Почему так?
Парменид: А потому, что тогда оно находилось бы в другом месте таким же образом, как в том же самом.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Но для единого невозможно находиться ни в себе самом, ни в другом.
Аристотель: Невозможно.
Парменид: Следовательно, единое никогда не бывает в том же самом.
Аристотель: По-видимому, не бывает.
Парменид: Но что никогда не бывает в том же самом, то не покоится и не стоит на месте.
Аристотель: Да, это невозможно.
Парменид: Таким образом, оказывается, что единое и не стоит на месте, и не движется.
Аристотель: По-видимому, так.
Парменид: Далее, оно не может быть тождественным ни иному, ни самому себе и, с другой стороны, отличным от себя самого или от иного.
Аристотель: Как это?
Парменид: Будучи отличным от себя самого, оно, конечно, было бы отлично от единого и не было бы единым.
Аристотель: Верно.
Парменид: А будучи тождественно иному, оно было бы этим последним и не было бы самим собой, так что и в этом случае оно было бы не тем, что оно есть, – единым, но чем-то, отличным от единого.
Аристотель: Да, именно.
Парменид: Итак, оно не будет тождественным иному или отличным от себя самого.
Аристотель: Не будет.
Парменид: Но оно не будет также отличным от иного, пока оно остается единым, ибо не подобает единому быть отличным от чего бы то ни было: это свойственно только иному, и ничему больше.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Таким образом, единое, благодаря тому, что оно едино, не может быть иным. Или, по-твоему, не так?
Аристотель: Именно так.
Парменид: Но если оно не может быть иным из-за своего единства, то оно не будет иным и из-за себя самого, а если оно не может быть иным из-за себя самого, то само оно, никак не будучи иным, не будет и от чего бы то ни было отличным.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Однако оно не будет и тождественно самому себе.
Аристотель: Почему же?
Парменид: Разве природа единого та же, что и природа тождественного?
Аристотель: А разве нет?
Парменид: Ведь когда нечто становится тождественным чему-либо, оно не становится единым.
Аристотель: Чем же тогда оно становится?
Парменид: Становясь тождественным многому, оно неизбежно становится многим, а не одним.
Аристотель: Правда.
Парменид: Но если бы единое и тождественно ничем не отличались, то всякий раз, как что-либо становилось бы тождественным, оно делалось бы единым и, становясь единым, делалось бы тождественным.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Следовательно, если единое будет тождественно самому себе, то оно не будет единым с самим собой и, таким образом, будучи единым, не будет единым. Но это, конечно, невозможно, а следовательно, единое не может быть ни отлично от иного, ни тождественно самому себе.
Аристотель: Да, не может.
Парменид: Итак, единое не может быть иным или тождественным ни самому себе, ни иному.
Аристотель: Конечно, не может.
Парменид: Далее, оно не будет ни подобным, ни неподобным чему-либо – ни себе самому, ни иному.
Аристотель: Почему?
Парменид: Потому что подобное – это то, чему в некоторой степени свойственно тождественное.
Аристотель: Да.
Парменид: Но оказалось, что тождественное по природе своей чуждо единому.
Аристотель: Да, оказалось.
Парменид: Далее, если бы единое обладало какими-либо свойствами, кроме того чтобы быть единым, то оно обладало бы свойством быть большим, чем один, что невозможно.
Аристотель: Да.
Парменид: Следовательно, единое вовсе не допускает тождественности – ни другому, ни самому себе.
Аристотель: Очевидно, нет.