.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Что ж, существующее единое не представляет ли собой, таким образом, бесконечное множество?
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: Подойди к вопросу еще и следующим образом.
Аристотель: Каким?
Парменид: Не утверждаем ли мы, что единое причастно бытию, благодаря чему и существует?
Аристотель: Да.
Парменид: И именно поэтому существующее единое оказалось многим.
Аристотель: Так.
Парменид: А что, если мы охватим разумом само единое, которое, как мы утверждаем, причастно бытию, но возьмем его только само по себе, без того, чему, по нашему утверждению, оно причастно, – окажется ли оно единым только или будет также многим?
Аристотель: Единым. По крайней мере, я так думаю.
Парменид: Посмотрим. Бытие не должно ли неизбежно быть отличным от него и оно само отличным от бытия, коль скоро единое не есть бытие, но как единое ему причастно?
Аристотель: Должно.
Парменид: Итак, если бытие и единое различны, то единое отлично от бытия не потому, что оно – единое, равно как и бытие есть что-то иное сравнительно с единым не потому, что оно – бытие, но они различны между собою в силу иного и различного.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Поэтому иное не тождественно ни единому, ни бытию.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: И вот если мы выберем из них, хочешь – бытие и иное, хочешь – бытие и единое, хочешь – единое и иное, то не будем ли мы брать при каждом выборе два таких [члена], которые правильно называть «оба»?
Аристотель: Как это?
Парменид: Вот как: можно ли сказать «бытие»?
Аристотель: Можно.
Парменид: А можно ли сказать также «единое»?
Аристотель: И это можно.
Парменид: Но не названо ли таким образом каждое из них?
Аристотель: Названо.
Парменид: А когда я скажу «бытие и единое», разве я не назову оба?
Аристотель: Конечно, оба.
Парменид: Следовательно, если я говорю «бытие и иное» или «иное и единое», то я всегда говорю о каждой [паре] «оба». Не правда ли?
Аристотель: Да.
Парменид: Но возможно ли, чтобы то, что правильно называется «оба», было бы таковым, а двумя нет?
Аристотель: Невозможно.
Парменид: А когда перед нами два, есть ли какая-либо возможность, чтобы каждое из них не было одним?
Аристотель: Нет, никакой.
Парменид: Но каждая из взятых нами [пар] представляет собою сочетание двух [членов]; следовательно, каждый из них будет одним.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Если же каждый из них один, то при сложении какой угодно единицы с любым парным сочетанием не становится ли все вместе тремя?
Аристотель: Да.
Парменид: А не есть ли три – нечетное число, а два – четное?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Далее, когда есть два, то необходимо ли, чтобы было дважды, а когда есть три – трижды, коль скоро в двух содержится дважды один, а в трех трижды один?
Аристотель: Необходимо.
Парменид: А когда есть два и дважды, то не необходимо ли, чтобы было и дважды два? И когда есть три и трижды, но необходимо ли также, чтобы было трижды три?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Далее, когда есть три и дважды, а также два и трижды, то не необходимо ли быть дважды трем и трижды двум?
Аристотель: Безусловно, необходимо.
Парменид: Следовательно, могут быть произведения четных чисел на четные, нечетных на нечетные, а также четных на нечетные и нечетных на четные.
Аристотель: Конечно.
П армени д: А если это так, то не думаешь ли ты, что остается какое-либо число, существование которого не необходимо?
Аристотель: Нет, не думаю.
Парменид: Следовательно, если существует одно, то необходимо, чтобы существовало и число.
Аристотель: Необходимо.
Парменид: Но при существовании числа должно быть многое и бесконечная множественность существующего[54]. В самом деле, разве число не оказывается бесконечным по количеству и причастным бытию?
Аристотель: Конечно, оказывается.
Парменид: Но ведь если все числа причастны бытию, то ему должна быть причастна и каждая часть числа?
Аристотель: Да.
Парменид: Значит, бытие поделено между множеством существующего и не отсутствует ни в одной вещи, ни в самой малой, ни в самой большой? Впрочем, нелепо даже спрашивать об этом, не правда ли? Как, в самом деле, бытие могло бы отделиться от какой-либо существующей вещи?
Аристотель: Да, никак не могло бы.
Парменид: Следовательно, оно раздроблено на самые мелкие, крупные и любые другие возможные части, в высшей степени расчленено, и частей бытия беспредельное множество.
Аристотель: Ты прав.
Парменид: Итак, частей бытия больше всего.
Аристотель: Да, больше всего.
Парменид: Что же, есть ли между ними какая-нибудь, которая была бы частью бытия и в то же время не была бы частью?
Аристотель: Как это возможно?
Парменид: Напротив, если она существует, то, полагаю я, пока она существует, ей необходимо быть всегда чем-то одним, а быть ничем невозможно.
Аристотель: Да, это необходимо.
Парменид: Таким образом, единое присутствует в каждой отдельной части бытия, не исключая ни меньшей, ни большей части, ни какой-либо другой.
Аристотель: Да.
Парменид: А остается ли единое целым, находясь во многих местах одновременно? Поразмысли над этим!
Аристотель: Размышляю и вижу, что это невозможно.
Парменид: Следовательно, оно расчленено, коль скоро оно не целое; ведь, не будучи расчлененным, оно никак не может присутствовать одновременно во всех частях бытия.
Аристотель: Это правда.
Парменид: Далее, безусловно необходимо, чтобы делимое количественно соответствовало числу частей.
Аристотель: Необходимо.
Парменид: Следовательно, утверждая недавно, что бытие разделено на наибольшее число частей, мы говорили неправду: ведь, как оказывается, оно разделено на число частей, не большее, чем единое, а на столько же, ибо ни бытие не отделено от единого, ни единое – от бытия, но, будучи двумя, они всегда находятся во всем в равной мере[55].
Аристотель: По-видимому, так именно и есть.
Парменид: Таким образом, само единое, раздробленное бытием, представляет собою огромное и беспредельное множество.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Следовательно, не только существующее единое есть многое, но и единое само по себе, разделенное бытием, необходимо должно быть многим.
Аристотель: Именно так.
Парменид: Однако так как части суть части целого, то единое должно быть ограничено как целое. В самом деле, разве части не охватываются целым?
Аристотель: Безусловно, охватываются.
Парменид: А то, что их охватывает, есть предел.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Следовательно, существующее единое есть, надо полагать, одновременно и единое, и многое, и целое, и части, и ограниченное, и количественно бесконечное.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: А коль скоро оно ограниченно, то не имеет ли оно и краев?
Аристотель: Безусловно, имеет.
Парменид: Далее, поскольку оно есть целое, не должно ли оно иметь начала, середины и конца? Разве может что-либо быть целым без этих трех [членов]? И если нечто лишено одного из них, может ли оно остаться целым?
Аристотель: Не может.
Парменид: Выходит, что единое должно обладать и началом, и концом, и серединой.
Аристотель: Должно.
Парменид: Но середина находится на равном расстоянии от краев, ибо иначе она не была бы серединой.
Аристотель: Не была бы.
Парменид: А будучи таким, единое, по-видимому, оказывается причастно и какой-нибудь фигуре, прямолинейной ли, круглой или смешанной.
Аристотель: Да, это верно.
Парменид: Но, обладая такими свойствами, не будет ли оно находиться и в себе самом, и в другом?
Аристотель: Каким образом?
Парменид: Ведь каждая из частей находится в целом и вне целого нет ни одной.
Аристотель: Так.
Парменид: А все части охватываются целым?
Аристотель: Да.
Парменид: Но единое – это и есть все его части: не более и не менее как все.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Так не составляет ли единое целого?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но если все части находятся в целом и если все они составляют единое и само целое и все охватываются целым, то не значит ли это, что единое охватывается единым и, таким образом, единое уже находится в себе самом[56]?
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Но с другой стороны, целое не находится в частях – ни во всех, ни в какой-нибудь одной. В самом деле, если оно находится во всех частях, то необходимо должно находиться и в одной, так как, не находясь в какой-либо одной, оно, конечно, не могло бы быть и во всех; ведь если эта часть – одна из всех, а целого в ней нет, то каким же образом оно будет находиться во всех частях?
Аристотель: Этого никак не может быть.
Парменид: Но оно не находится и в некоторых частях: ведь если бы целое находилось в некоторых частях, то большее заключалось бы в меньшем, что невозможно.
Аристотель: Да, невозможно.
Парменид: Но, не находясь ни в большинстве частей, ни в одной из них, ни во всех, не должно ли целое находиться в чем-либо ином или же уж вовсе нигде не находиться?
Аристотель: Должно.
Парменид: Но, не находясь нигде, оно было бы ничем, а так как оно – целое и в себе самом не находится, то не должно ли оно быть в другом?
Аристотель: Конечно, должно.
Парменид: Следовательно, поскольку единое – это целое, оно находится в другом, а поскольку оно совокупность всех частей – в самом себе. Таким образом, единое необходимо должно находиться и в себе самом, и в ином.
Аристотель: Да, это необходимо.
Парменид: Но, обладая такими свойствами, не должно ли оно и двигаться, и покоиться?