Аристотель: Каким образом?
Парменид: Оно, конечно, покоится, коль скоро находится в самом себе: ведь, находясь в едином и не выходя из него, оно было бы в том же самом – в самом себе.
Аристотель: Так.
Парменид: А что всегда находится в том же самом, то должно всегда покоиться.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Далее, то, что всегда находится в ином, не должно ли, наоборот, никогда не быть в том же самом? А никогда не находясь в том же самом, – не покоиться и, не покоясь, – двигаться?
Аристотель: Конечно.
Парменид: Итак, всегда находясь в себе самом и в ином, единое должно всегда и двигаться, и покоиться.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Потом оно должно быть тождественным самому себе и отличным от самого себя и точно так же тождественным другому и отличным от него, коль скоро оно обладает вышеуказанными свойствами.
Аристотель: Каким образом?
Парменид: Всякая вещь, полагаю, относится ко всякой другой вещи следующим образом: она или тождественна другой, или иная; если же она не тождественна и не иная, то ее отношение к другой вещи может быть либо отношением части к целому, либо отношением целого к части.
Аристотель: Видимо, так.
Парменид: Итак, есть ли единое часть самого себя?
Аристотель: Никоим образом.
Парменид: Значит, если бы единое относилось к себе самому как к части, оно не было бы также целым по отношению к себе, будучи частью.
Аристотель: Да, это невозможно.
Парменид: А не иное ли единое по отношению к единому?
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Следовательно, оно не может быть отлично от самого себя.
Аристотель: Разумеется, нет.
Парменид: Итак, если единое по отношению к себе самому не есть ни иное, ни целое, ни часть, то не должно ли оно быть тождественным с самим собой?
Аристотель: Должно.
Парменид: Как же, однако? То, что находится в ином месте сравнительно с самим собой, пребывающим в себе самом, не должно ли быть иным по отношению к самому себе вследствие этого пребывания в другом месте?
Аристотель: По-моему, должно.
Парменид: Но именно таким оказалось единое, поскольку оно одновременно находится и в себе самом, и в ином.
Аристотель: Да, оказалось.
Парменид: Значит, в силу этого, единое, по-видимому, должно быть иным по отношению к самому себе.
Аристотель: По-видимому.
Парменид: Далее, если нечто отлично от чего-либо, то не от отличного ли будет оно отлично?
Аристотель: Безусловно.
Парменид: Итак, есть ли все не-единое иное по отношению к единому и единое – иное по отношению к тому, что не-едино?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Следовательно, единое должно быть иным по отношению к другому.
Аристотель: Да, должно.
Парменид: Но смотри-ка: само тождественное и иное не противоположны ли друг другу?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Так может ли тождественное находиться когда-либо в ином или иное в тождественном?
Аристотель: Не может.
Парменид: Но если иное никогда не может находиться в тождественном, то среди существующего нет ничего, в чем находилось бы иное в течение какого бы то ни было времени; ведь если бы оно хоть какое-то время в чем-либо находилось, то в течение этого времени отличное находилось бы в тождественном. Не так ли?
Аристотель: Так.
Парменид: А если иное никогда не находится в тождественном, то оно никогда не может находиться ни в чем из существующего.
Аристотель: Верно.
Парменид: Следовательно, иное не может находиться ни в том, что не-едино, ни в едином.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Следовательно, не посредством иного будет отличным единое от того, что не-едино, и то, что не едино, – от единого.
Аристотель: Нет.
Парменид: Равным образом и не посредством себя самих они будут различаться между собою, так как непричастны иному.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Если же они различны не посредством себя самих и не посредством иного, то не ускользнет ли вовсе их обоюдное различие?
Аристотель: Ускользнет.
Парменид: Но с другой стороны, то, что не-едино, непричастно единому; в противном случае не-единое не было бы не-единым, а каким-то образом было бы единым.
Аристотель: Правда.
Парменид: Но не-единое не будет также и числом, потому что, обладая числом, оно ни в коем случае не было бы не-единым.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Что же? Не есть ли не-единое часть единого? Или и в этом случае не-единое было бы причастно единому?
Аристотель: Было бы причастно.
Парменид: Следовательно, если вообще это – единое, а то – не-единое, то единое не может быть ни частью не-единого, ни целым в отношении него как части; и, с другой стороны, не-единое тоже не может быть ни частью единого, ни целым в отношении единого как части[57].
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Но мы говорили, что вещи, между которыми нет ни отношения части к целому, ни целого к части, ни различия, будут тождественными между собою.
Аристотель: Да, говорили.
Парменид: Но если дело обстоит так, не должны ли мы утверждать, что единое тождественно не-единому?
Аристотель: Должны.
Парменид: Следовательно, выходит, что единое отлично от другого и от себя самого и в то же время тождественно ему и самому себе.
Аристотель: Пожалуй, это верный вывод из данного рассуждения.
Парменид: Но не будет ли единое также подобно и неподобно себе самому и другому?
Аристотель: Может быть.
Парменид: По крайней мере, раз оно оказалось иным по отношению к другому, то и другое должно бы быть иным по отношению к нему.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но, не правда ли, оно так же отлично от другого, как другое от него, – не более и не менее?
Аристотель: Конечно.
Парменид: Если не более и не менее, то, значит, одинаково.
Аристотель: Да.
Парменид: Итак, поскольку единое испытывает нечто отличное от другого и наоборот, постольку единое по отношению к другому и другое по отношению к единому испытывают одно и то же.
Аристотель: Что ты хочешь сказать?
Парменид: Вот что. Не прилагаешь ли ты каждое из имен к какой-либо вещи?
Аристотель: Прилагаю.
Парменид: А одно и то же имя можешь ли ты использовать чаще, чем один раз?
Аристотель: Конечно.
Парменид: Но разве, произнося его один раз, ты обозначаешь им то, к чему оно относится, а произнося его много раз, обозначаешь нечто другое? Или же неизбежно, произносишь ли ты одно и то же имя однажды или многократно, ты всегда обозначаешь им одно и то же?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но ведь и слово «иное» есть имя чего-то.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Следовательно, когда ты его произносишь – однажды или многократно, – то делаешь это не для обозначения чего-либо другого, и не другое ты называешь, а только то, чему оно служит именем.
Аристотель: Безусловно.
Парменид: И вот, когда мы говорим, что другое есть нечто отличное от единого и единое – нечто отличное от другого, то, дважды сказав «отличное», мы тем не менее обозначаем этим словом не другую какую-либо природу, но всегда ту, названием которой служит это слово.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: Итак, в какой мере единое отлично от другого, в такой же мере другое отлично от единого, и что касается присущего им свойства «быть отличными», единое будет обладать не иным каким-либо отличием, а тем же самым, каким обладает другое. А что хоть как-то тождественно, то подобно. Не правда ли?
Аристотель: Да.
Парменид: И вот, в силу того что единое обладает отличием от другого, по этой же самой причине каждое из них подобно каждому, ибо каждое от каждого отлично.
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: Но с другой стороны, подобное противоположно неподобному.
Аристотель: Да.
Парменид: Следовательно, и иное противоположно тождественному.
Аристотель: Да.
Парменид: Но обнаружилось также, что единое тождественно с другим.
Аристотель: Да, обнаружилось.
Парменид: А ведь это противоположные состояния – быть тождественным с другим и быть отличным от другого.
Аристотель: Совершенно противоположные.
Парменид: Но поскольку они различны, они оказались подобными.
Аристотель: Да.
Парменид: Следовательно, при тождестве они будут неподобными в силу свойства, противоположного свойству уподобления. Ведь подобным их делало иное?
Аристотель: Да.
Парменид: Значит, неподобным их будет делать тождественное, иначе оно не будет противоположно иному.
Аристотель: Видимо.
Парменид: Итак, единое будет подобно и неподобно другому: поскольку оно иное – подобно, а поскольку тождественное – неподобно.
Аристотель: Да, как видно, единое имеет и такое истолкование.
Парменид: А также и следующее.
Аристотель: Какое?
Парменид: Поскольку оно обладает свойством тождественности, оно лишено свойства инаковости, а не имея свойства инаковости, оно не может быть неподобным, не будучи же неподобным, оно подобно. Поскольку же оно имеет свойства инаковости, оно – другое, а будучи другим, оно неподобно.
Аристотель: Ты прав.
Парменид: Следовательно, если единое и тождественно с другим, и отлично от него, то в соответствии с обоими свойствами и с каждым из них порознь оно будет подобно и неподобно другому.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: А так как оно оказалось и отличным от себя самого, и тождественным себе, то не окажется ли оно точно так же в соответствии с обоими свойствами и с каждым из них порознь подобным и неподобным себе самому?
Аристотель: Непременно.
Парменид: А теперь посмотри, как обстоит дело относительно соприкосновения и несоприкосновения единого с самим собой и с другим.
Аристотель: Я слушаю тебя.
Парменид: Ведь оказалось, что единое находится в себе самом как в целом.