Аристотель: Оказалось.
Парменид: Но не находится ли единое и в другом?
Аристотель: Находится.
Парменид: А поскольку оно находится в другом, оно будет соприкасаться с другим, поскольку же находится в себе самом, соприкосновение с другим будет исключено и оно будет касаться лишь самого себя, ибо находится в себе самом[58].
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Таким образом, единое будет соприкасаться с самим собой и с другим.
Аристотель: Будет.
Парменид: А как обстоит дело относительно следующего: не нужно ли, чтобы все, что должно прийти в соприкосновение с чем-либо, находилось рядом с тем, чего оно должно касаться, занимая смежное с ним место, где если бы оно там находилось, то с ним бы соприкасалось?
Аристотель: Нужно.
Парменид: И следовательно, если единое должно прийти в соприкосновение с самим собой, то оно должно лежать тут же рядом с самим собой, занимая место, смежное с тем, на котором находится само.
Аристотель: Да, должно.
Парменид: Конечно, если бы единое было двумя, оно могло бы это сделать и оказаться в двух местах одновременно, но, пока оно одно, оно этого не сможет.
Аристотель: Безусловно.
Парменид: Значит, одна и та же необходимость запрещает единому и быть двумя, и соприкасаться с самим собою.
Аристотель: Одна и та же.
Парменид: Но оно не будет соприкасаться и с другим.
Аристотель: Почему?
Парменид: Потому что, как мы утверждаем, то, чему надлежит прийти в соприкосновение, должно, оставаясь отдельным, находиться рядом с тем, чего ему надлежит касаться, но ничего третьего между ними быть не должно.
Аристотель: Верно.
Парменид: Итак, если быть соприкосновению, требуется по меньшей мере, чтобы было налицо два [члена].
Аристотель: Да.
Парменид: Если же к двум смежным членам присоединится третий, то их будет три, а соприкосновений два.
Аристотель: Да.
Парменид: Таким образом, всегда, когда присоединяется один [член], прибавляется также одно соприкосновение и выходит, что соприкосновений одним меньше сравнительно с числом членов соединения. Действительно, насколько первые два члена превысили соприкосновения, то есть насколько число их больше сравнительно с числом соприкосновений, точно настолько же каждое последующее их число превышает число всех соприкосновений, так как дальше уже одновременно прибавляется единица к числу членов и одно соприкосновение к соприкосновениям.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Итак, сколько бы ни было членов, число соприкосновений всегда одним меньше.
Аристотель: Это так.
Парменид: Но если существует только одно, а двух нет, то соприкосновения не может быть.
Аристотель: Как же так?
Парменид: Ведь мы утверждаем, что другое – не-единое – не есть единое и ему непричастно, коль скоро оно другое.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Следовательно, числа в другом нет, так как в нем нет единицы.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Следовательно, другое – и не единица, и не два, и к нему вообще неприменимо имя какого бы то ни было числа.
Аристотель: Да, неприменимо.
Парменид: Значит, единое только одно и двух быть не может.
Аристотель: Очевидно, нет.
Парменид: А потому нет и соприкосновения, коль скоро нет двух.
Аристотель: Нет.
Парменид: Следовательно, единое не соприкасается с другим, и другое не соприкасается с единым, так как соприкосновения нет.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Итак, согласно всему этому единое и соприкасается, и не соприкасается с другим и с самим собой.
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: Но не будет ли оно также равно и неравно себе самому и другому?
Аристотель: Каким образом?
Парменид: Ведь если допустить, что единое больше или меньше другого или, наоборот, другое больше или меньше единого, то – не правда ли – они не будут сколько-нибудь больше или меньше друг друга в силу самих своих сущностей, то есть в силу того, что единое – это единое, а другое – другое в отношении к единому? Но если, кроме своей сущности, то и другое будет обладать еще и равенством, то они будут равны друг другу; если же другое будет обладать великостью, а единое – малостью или единое будет обладать великостью, а другое – малостью, тогда та из идей, к которой присоединится великость, окажется больше, а к которой присоединится малость – меньше. Не правда ли?
Аристотель: Непременно.
Парменид: Значит, существуют обе эти идеи – великость и малость. Ведь если бы они не существовали, они не могли бы быть противоположны одна другой и пребывать в существующем.
Аристотель: Не могли бы.
Парменид: Но если в едином пребывает малость, то она содержится либо в целом, либо в его части.
Аристотель: Непременно.
Парменид: Допустим, что она пребывает в целом. Не будет ли она в таком случае либо равномерно простираться по всему единому, либо охватывать его?
Аристотель: Очевидно, будет.
Парменид: Но, простираясь равномерно по единому, не окажется ли малость равна ему, а охватывая его – больше, чем оно?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Выходит, что малость может быть равной чему-либо или больше чего-либо и выступать в качестве великости или равенства, а не в качестве самой себя.
Аристотель: Нет, это невозможно.
Парменид: Итак, малость не может находиться в целом едином, разве только в его части.
Аристотель: Да.
Парменид: Однако и не во всей части, иначе роль малости будет та же, что и в отношении к целому, то есть она будет или равна, или больше той части, в которой будет находиться.
Аристотель: Да, непременно.
Парменид: Итак, малость никогда не будет находиться ни в чем из существующего, раз она не может пребывать ни в части, ни в целом; и значит, не будет ничего малого, кроме самой малости.
Аристотель: Выходит, что не будет.
Парменид: Следовательно, в едином не будет и великости: ведь тогда окажется большим нечто другое, помимо самой великости, а именно то, в чем будет содержаться великость, и вдобавок при отсутствии малости, которую это великое должно превосходить, если оно действительно велико. Но последнее невозможно, так как малость ни в чем не находится.
Аристотель: Верно.
Парменид: Но сама великость больше одной только малости и сама малость меньше одной только великости.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Следовательно, другое не больше и не меньше единого, так как оно не содержит ни великости, ни малости; далее, эти последние обладают способностью превосходить и быть превосходимыми не по отношению к единому, а лишь по отношению друг к другу; и наконец, единое тоже не может быть ни больше, ни меньше великости и малости, а также другого, так как и оно не содержит в себе ни великости, ни малости.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Итак, если единое не больше и не меньше другого, то не необходимо ли, чтобы оно его не превышало и им не превышалось?
Аристотель: Необходимо.
Парменид: Но совершенно необходимо, чтобы то, что не превышает и не превышается, было равной меры, а, будучи равной меры, было равным.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Далее, и само единое будет находиться в таком же отношении к самому себе; поскольку оно не содержит ни великости, ни малости, оно не будет превышаться самим собой и не превысит себя, но, будучи равной меры, будет равно самому себе.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Следовательно, единое будет равно самому себе и другому.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Далее, находясь в самом себе, единое будет также извне окружать себя и, как окружающее, будет больше себя, а как окружаемое – меньше. Таким образом, единое окажется и больше и меньше самого себя.
Аристотель: Да, окажется.
Парменид: Не необходимо ли также, чтобы вне единого и другого не было ничего?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но существующее должно же всегда где-нибудь находиться[59].
Аристотель: Да.
Парменид: А разве находящееся в чем-либо не будет находиться в нем, как меньшее в большем? Ведь иначе одно не могло бы содержаться в другом.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: А так как нет ничего, кроме другого и единого, и они должны в чем-то находиться, то разве не необходимо, чтобы они либо находились друг в друге – другое в едином или единое в другом, либо нигде не находились?
Аристотель: Видимо, да.
Парменид: Поскольку, стало быть, единое находится в другом, другое будет больше единого, как окружающее его, а единое, как окружаемое, меньше другого; поскольку же другое находится в едином, единое на том же самом основании будет больше другого, а другое – меньше единого.
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: Следовательно, единое и равно, и больше, и меньше самого себя и другого.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Далее, коль скоро оно больше, меньше и равно, то в отношении к себе самому и к другому оно будет содержать столько же, больше и меньше мер, – а если мер, то и частей.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но, содержа столько же, больше и меньше мер, оно, следовательно, и численно будет меньше и больше самого себя и другого, а также равно самому себе и другому тоже численно.
Аристотель: Каким образом?
Парменид: Если единое больше чего-либо, то по сравнению с ним оно будет содержать также больше мер, а сколько мер, столько и частей; точно так же будет обстоять дело, если оно меньше или если равно чему-либо.
Аристотель: Да.
Парменид: Итак, будучи больше и меньше себя и равно себе, оно будет содержать столько же, больше и меньше мер, чем содержится в нем самом; а если мер, то и частей?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Но, содержа столько же частей, сколько их в нем самом, оно количественно будет равно себе, а содержа их больше – будет больше, содержа меньше – меньше себя численно.