Аристотель: Очевидно.
Парменид: Не будет ли единое точно так же относиться и к другому? Поскольку оно оказывается больше его, оно необходимо должно быть и численно большим, чем оно; поскольку оно меньше – меньшим, а поскольку оно равно другому по величине, оно должно быть равным ему и количественно.
Аристотель: Непременно.
Парменид: Таким образом, единое снова, по-видимому, будет численно равно, больше и меньше самого себя и другого.
Аристотель: Да, будет.
Парменид: Ане причастно ли единое также времени? Будучи причастным времени, не есть ли и не становится ли оно моложе и старше самого себя и другого, а также не моложе и не старше себя самого и другого?
Аристотель: Каким образом?
Парменид: Если только единое существует, ему, конечно, как-то присуще бытие.
Аристотель: Да.
Парменид: Разве «есть» означает что-либо другое, а не причастность бытия настоящему времени? А «было» разве не означает причастность бытия прошедшему времени и «будет» – времени будущему?
Аристотель: Да, конечно.
Парменид: Итак, если только единое причастно бытию, оно причастно и времени.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Следовательно, текущему времени?
Аристотель: Да.
Парменид: Значит, оно всегда становится старше себя самого, коль скоро идет вперед вместе со временем.
Аристотель: Непременно.
Парменид: А разве ты не помнишь, что старшее становится старше того, что становится моложе?
Аристотель: Помню.
Парменид: Но раз единое становится старше себя, оно должно становиться старше себя как становящегося моложе.
Аристотель: Непременно.
Парменид: Получается, что оно становится и моложе и старше себя.
Аристотель: Да.
Парменид: А не старше ли оно, когда совершается его становление в настоящий момент, находящийся между прошедшим и будущим? Ведь, переходя из «прежде» в «потом», оно никак не минует «теперь».
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Итак, не перестает ли оно становиться старше тогда, когда оказывается в настоящем и больше уже не становится, но есть старше? В самом деле, поскольку единое непрерывно идет вперед, оно никогда не может быть удержано настоящим: ведь уходящее вперед имеет свойство соприкасаться с обоими моментами – настоящим и будущим, оставляя настоящее и захватывая будущее и оказываясь таким образом между ними.
Аристотель: Правда.
Парменид: Если же все становящееся необходимо должно пройти через настоящее, то, достигнув его, оно прекращает становление и в это мгновение есть то, чего оно достигло в становлении.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Следовательно, когда единое, становясь старше, достигнет настоящего, оно прекратит становление и в то мгновение будет старше.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Но не того ли оно старше, старше чего становилось? И не старше ли самого себя оно становилось?
Аристотель: Да.
Парменид: А старшее старше того, что моложе?
Аристотель: Да.
Парменид: Следовательно, единое и моложе себя в то мгновение, когда, становясь старше, оно достигает настоящего.
Аристотель: Непременно.
Парменид: Но настоящее всегда налицо при едином в течение всего его бытия, ибо единое всегда существует в настоящем, когда бы оно ни существовало.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Следовательно, единое всегда и есть, и становится и старше, и моложе самого себя.
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: Но большее ли или равное себе время оно есть или становится?
Аристотель: Равное.
Парменид: А если оно становится или есть равное время, то оно имеет один и тот же возраст.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: А что имеет один и тот же возраст, то ни старше, ни моложе.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Следовательно, если единое становится и есть равное себе время, то оно не есть и не становится ни моложе, ни старше самого себя[60].
Аристотель: По-моему, нет.
Парменид: А другого?
Аристотель: Не могу сказать.
Парменид: Но ведь можешь ты сказать, что другие вещи, иные, чем единое, коль скоро они иные, а не иное, многочисленнее единого, ибо, будучи иным, они были бы одним, а будучи иными, они многочисленнее одного и составляют множество?
Аристотель: Да, составляют.
Парменид: А будучи множеством, они причастны большему числу, чем единица.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Далее. Что, станем мы утверждать, возникает и возникло прежде: большее числом или меньшее?
Аристотель: Меньшее.
Парменид: Но наименьшее – первое, а оно есть единица. Не правда ли?
Аристотель: Да.
Парменид: Итак, из всего, имеющего число, единое возникло первым; но и все другие вещи обладают числом, поскольку они другие, а не другое.
Аристотель: Да, обладают.
Парменид: Возникшее первым, я думаю, возникло раньше, другие же вещи – позже; возникшее же позже моложе возникшего раньше, и таким образом окажется, что другие вещи моложе единого, а единое старше других вещей.
Аристотель: Да, окажется.
Парменид: Ну а что сказать относительно следующего: могло бы единое возникнуть вопреки своей природе или это невозможно?
Аристотель: Невозможно.
Парменид: Но единое оказалось имеющим части, а если части, то и начало, и конец, и середину.
Аристотель: Да.
Парменид: А не возникает ли как в самом едином, так и в каждой другой вещи прежде всего начало, а после начала и все остальное, вплоть до конца?
Аристотель: А то как же?
Парменид: И мы признаем, что все это остальное – суть части целого и единого и что оно само лишь вместе с концом стало единым и целым?
Аристотель: Признаем.
Парменид: А конец, я полагаю, возникает последним, и вместе с ним возникает, согласно своей природе, единое; так что если единое необходимо возникает не вопреки природе, то, возникнув вместе с концом позже другого, оно возникло бы согласно своей природе.
Аристотель: Очевидно.
Парменид: Итак, единое моложе другого, а другое старше единого.
Аристотель: Для меня это опять-таки очевидно.
Парменид: И вот что: не представляется ли необходимым, чтобы начало или другая какая-либо часть единого или чего-либо другого – если только это часть, а не части – была единым, как часть?
Аристотель: Представляется.
Парменид: Но если так, то единое будет возникать одновременно с возникновением и первой и второй [части], и при возникновении других оно не отстанет ни от одной, какая бы к какой ни присоединялась, пока, дойдя до последней, не сделается целым единым, не пропустив в своем возникновении ни средней, ни первой, ни последней, ни какой-либо другой [части].
Аристотель: Верно.
Парменид: Следовательно, единое имеет тот же возраст, что и все другое, так что если единое не нарушает своей природы, то оно должно возникнуть не прежде и не позже другого, но одновременно с ним. И согласно этому рассуждению, единое не может быть ни старше, ни моложе другого и другое ни старше, ни моложе единого, а, согласно прежнему, оно и старше и моложе [другого], равно как другое и старше и моложе единого.
Аристотель: Да, конечно.
Парменид: Вот каково единое, и вот как оно возникло. Но что сказать далее о том, как единое становится старше и моложе другого, а другое – старше и моложе единого, и о том, как оно не становится ни моложе, ни старше? Так ли обстоит дело со становлением, как и с бытием, или иначе?
Аристотель: Не могу сказать.
Парменид: Ая ограничусь следующим: если одно что-нибудь старше другого, то оно может становиться старше лишь настолько, насколько оно отличалось по возрасту уже при возникновении, и равным образом младшее не может становиться еще моложе, потому что равные величины, будучи прибавлены к неравным – времени или чему-либо другому, – всегда оставляют их различающимися настолько, насколько они различались с самого начала.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Итак, одно существующее никогда не может становиться старше или моложе другого существующего, коль скоро по возрасту они всегда различаются одинаково: одно есть и стало старше, другое есть и стало моложе, но они не становятся [таковыми].
Аристотель: Верно.
Парменид: Поэтому единое существующее никогда не становится ни старше, ни моложе другого существующего.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Но посмотри, не становятся ли они старше и моложе [друг друга] таким образом?
Аристотель: Каким именно?
Парменид: Таким, каким единое оказалось старше другого и другое старше единого.
Аристотель: Так что же из этого следует?
Парменид: Когда единое старше другого, то оно, надо полагать, просуществовало больше времени, чем другое.
Аристотель: Да.
Парменид: Но посмотри-ка еще: если мы станем прибавлять к большему и меньшему времени равное время, то будет ли большее время отличаться от меньшего на равную или на меньшую часть?
Аристотель: На меньшую.
Парменид: Итак, впоследствии единое будет отличаться по возрасту от другого не настолько, насколько оно отличалось сначала, но, получая то же приращение времени, что и другое, оно по возрасту будет постоянно отличаться от другого меньше, чем отличалось прежде. Не правда ли?
Аристотель: Да.
Парменид: Итак, то, что различается по возрасту сравнительно с чем-нибудь меньше, чем прежде, не становится ли моложе прежнего по отношению к тому, сравнительно с чем прежде было старше?
Аристотель: Становится.
Парменид: Если же оно становится моложе, то другое не становится ли в свою очередь старше единого, чем было прежде?
Аристотель: Конечно, становится.
Парменид: Итак, то, что возникло позже, становится старше сравнительно с тем, что возникло раньше и есть старше. Однако младшее никогда не есть, а всегда только становится старше старшего, потому что последнее увеличивается в направлении к «моложе», а первое – в направлении к «старше». В свою очередь старшее таким же образом становится моложе младшего, потому что оба они, направляясь к противоположному им, становятся взаимно противоположными: младшее – старше старшего, а старшее – моложе младшего. Но стать таковыми они не могут, потому что если бы они стали, то уже не становились бы, а были бы. На самом же деле они [только] становятся старше и моложе друг друга: единое становится моложе другого, потому что оказалось старшим и возникшим раньше, а другое – старше единого, потому что возникло позднее. На том же основании и другое подобным же образом относится к единому, поскольку оказалось, что оно старше его и возникло раньше.