Аристотель: Да, это представляется так.
Парменид: Значит, поскольку ничто никогда не становится старше или моложе другого и оба всегда отличаются друг от друга на равное число, постольку и единое не становится ни старше, ни моложе другого и другое – единого; поскольку же представляется необходимым, чтобы раньше возникшее отличалось всегда на разную часть от возникшего позже, равно и позднейшее – от более раннего, постольку необходимо также, чтобы другое становилось старше и моложе единого, а единое – другого.
Аристотель: Именно так.
Парменид: В силу всех этих соображений единое, с одной стороны, и есть и становится и старше и моложе себя самого и другого, а с другой – не есть и не становится ни старше, ни моложе себя самого и другого.
Аристотель: Совершенно верно.
Парменид: А так как единое причастно времени и [свойству] становится старше и моложе, то не должно ли оно быть причастным прошедшему, будущему и настоящему, коль скоро оно причастно времени?
Аристотель: Должно.
Парменид: Итак, единое было, есть и будет; оно становилось, становится и будет становиться.
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: Поэтому возможно нечто для него и его, и это нечто было, есть и будет.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Возможно, значит, его познание, и мнение о нем, и чувственное его восприятие, коль скоро и мы сами сейчас все это с ним проделываем.
Аристотель: Ты прав.
Парменид: И есть для него имя и слово, и оно именуется и о нем высказывается; и все, что относится к другому, относится и к единому.
Аристотель: Все это, безусловно, так.
Парменид: Поведем еще речь о третьем. Если единое таково, каким мы его проследили, то не должно ли оно, будучи, с одной стороны, одним и многим и не будучи, с другой стороны, ни одним, ни многим, а кроме того, будучи причастным времени, быть какое-то время причастным бытию, поскольку оно существует, и какое-то время не быть ему причастным, поскольку оно не существует?
Аристотель: Должно.
Парменид: Но может ли оно, когда причастно бытию, не быть ему причастным, и когда оно не причастно ему, наоборот, быть?
Аристотель: Не может.
Парменид: Следовательно, оно причастно и не причастно [бытию] в разное время; только таким образом оно может быть и не быть причастным одному и тому же.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Но не есть ли время и тот момент, когда единое приобщается к бытию, и тот, когда отрешается от него? Ведь как будет в состоянии единое то обладать, то не обладать чем-либо, если не будет момента, когда оно либо завладевает им, либо его оставляет?
Аристотель: Никак.
Парменид: А приобщение к бытию ты разве не называешь возникновением?
Аристотель: Называю.
Парменид: А отрешение от бытия не есть ли гибель?
Аристотель: Конечно.
Парменид: Таким образом, оказывается, что единое, приобщаясь к бытию и отрешаясь от него, возникает и гибнет.
Аристотель: Безусловно.
Парменид: А так как оно – единое и многое, возникающее и гибнущее, то не гибнет ли многое, когда оно становится единым, и не гибнет ли единое, когда оно становится многим?
Аристотель: Конечно.
Парменид: А поскольку оно становится и единым и многим, не должно ли оно разъединяться и соединяться?
Аристотель: Непременно должно.
Парменид: Далее, когда оно становится неподобным и подобным, не должно ли оно уподобляться и делаться неподобным?
Аристотель: Должно.
Парменид: А когда становится большим, меньшим, равным, не должно ли оно увеличиваться, уменьшаться, уравниваться?
Аристотель: Да.
Парменид: А когда оно, находясь в движении, останавливается или из покоя переходит в движение, то, полагаю я, оно не должно пребывать ни в каком времени.
Аристотель: Как это?
Парменид: Прежде покоясь, а затем двигаясь и прежде двигаясь, затем покоясь, оно не будет в состоянии испытывать это, не подвергаясь изменению.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Ведь не существует времени, в течение которого что-либо могло бы сразу и не двигаться, и не покоиться.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Но оно ведь и не изменяется, не подвергаясь изменению.
Аристотель: Это было бы невероятно.
Парменид: Так когда же оно изменяется? Ведь и не покоясь, и не двигаясь, и не находясь во времени, оно не изменяется.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: В таком случае не странно ли то, в чем оно будет находиться в тот момент, когда оно изменяется?
Аристотель: Что именно?
Парменид: «Вдруг»[61], ибо это «вдруг», видимо, означает нечто такое, начиная с чего происходит изменение в ту или другую сторону. В самом деле, изменение не начинается с покоя, пока это – покой, ни с движения, пока продолжается движение; однако это странное по своей природе «вдруг» лежит между движением и покоем, находясь совершенно вне времени; но в направлении к нему и исходя от него изменяется движущееся, переходя к покою, и покоящееся, переходя к движению.
Аристотель: Кажется, так.
Парменид: И коль скоро единое покоится и движется, оно должно изменяться в ту и в другую сторону, потому что только при этом условии оно может пребывать в обоих состояниях. Изменяясь же, оно изменяется вдруг и, когда изменяется, не может находиться ни в каком времени и не может, значит, в тот момент ни двигаться, ни покоиться.
Аристотель: Конечно, нет.
Парменид: Но разве не так обстоит дело и при прочих изменениях? Когда что-либо переходит от бытия к гибели или от небытия к возникновению, происходит его становление между некими движением и покоем и оно не имеет в тот момент ни бытия, ни небытия, не возникает и не гибнет.
Аристотель: Выходит, так.
Парменид: По той же причине, когда единое переходит из единого во многое и из многого в единое, оно не есть ни единое, ни многое, оно не разъединяется и не соединяется; точно так же, переходя из подобного в неподобное и из неподобного в подобное, оно не есть ни подобное, ни неподобное, оно не уподобляется и не становится неподобным; наконец, переходя из малого в великое и равное и наоборот, оно не бывает ни малым, ни великим, ни равным, не увеличивается, не убывает и не уравнивается.
Аристотель: Выходит, что нет.
Парменид: Значит, единое испытывает все эти состояния, если оно существует.
Аристотель: Как же иначе?
Относительное и абсолютное полагание единого с выводами для иного
Парменид: Не рассмотреть ли теперь, что испытывает другое, если единое существует?
Аристотель: Да рассмотрим.
Парменид: Будем поэтому рассуждать о том, что должно испытывать другое – неединое, – если единое существует.
Аристотель: Будем.
Парменид: Итак, поскольку другое есть другое по отношению к единому, оно не есть единое, иначе оно не было бы другим по отношению к единому.
Аристотель: Правильно.
Парменид: Однако другое не вовсе лишено единого, но некоторым образом причастно ему.
Аристотель: Каким именно?
Парменид: Другое – не-единое – есть другое, надо полагать, потому, что имеет части, ибо если бы оно не имело частей, то было бы всецело единым.
Аристотель: Правильно.
Парменид: А части, как мы признаем, есть у того, что представляет собою целое.
Аристотель: Да, мы это признаем.
Парменид: Но целое единое должно состоять из многого; части и будут его частями, потому что каждая из частей должна быть частью не многого, но целого.
Аристотель: Как это?
Парменид: Если бы что-либо было частью многого, в котором содержалось бы и оно само, то оно, конечно, оказалось бы частью как себя самого – что невозможно, – так и каждого отдельного из другого, если только оно есть часть всего многого. Но не будучи частью чего-нибудь отдельного, оно будет принадлежать другому, за исключением этого отдельного, и, значит, не будет частью каждого отдельного; не будучи же частью каждого, оно не будет частью ни одного отдельного из многого. Если же оно не есть часть ни одного, то невозможно ему быть чем-нибудь – частью или чем-то иным – по отношению к сумме таких отдельных [членов], ни для одного из которых оно не есть нечто.
Аристотель: Очевидно, так.
Парменид: Значит, часть есть часть не многого и не всех [его членов], но некоей одной идеи и некоего единого, которое мы называем целым, ставшим из всех [членов] законченным единым; часть и есть часть такого целого.
Аристотель: Именно так.
Парменид: Значит, если другое имеет части, то и оно должно быть причастным целому и единому.
Аристотель: Конечно.
Парменид: Необходимо, значит, чтобы другое – не-единое – было единым законченным целым, имеющим части.
Аристотель: Необходимо.
Парменид: Далее, то же самое относится и к каждой части: части тоже необходимо причастны единому. Ведь если каждая из них есть часть, то тем самым «быть каждым» означает быть отдельным, обособленным от другого и существующим само по себе, коль скоро это есть «каждое».
Аристотель: Правильно.
Парменид: Но причастное единому причастно ему, очевидно, как нечто отличное от него, потому что в противном случае оно не было бы причастно, но само было бы единым; а ведь ничему, кроме самого единого, невозможно быть единым.
Аристотель: Невозможно.
Парменид: Между тем и целое, и часть необходимо должны быть причастны единому. В самом деле, первое составит единое целое, части которого будут частями; а каждая из частей будет одной частью целого, часть которого она есть.
Аристотель: Так.
Парменид: Но не будет ли то, что причастно единому, причастным ему, как иное в отношении единого?
Аристотель: Как же иначе?
Парменид: А иное в отношении единого будет, надо полагать, многим, потому что, если другое в отношении единого не будет ни одним, ни большим, чем один, оно не будет ничем.
Аристотель: Конечно, не будет.
Парменид: А поскольку причастное едином