, мы увидим и то, как она отразилась на дальнейшей судьбе Платона.
XXIII
Если Эрот есть положительная и существенная связь двух природ – божественной и смертной, – во Вселенной разделенных, а в человеке соединенных лишь внешним образом, то в чем же другом может состоять его истинное и окончательное дело как не в том, чтобы саму смертную природу сделать бессмертной? Ведь высшей стороной своего существа, своей разумной душой человек и так бессмертен по Платону – тут нет никакого дела, или задачи, и Эрот тут ни при чем. Задача же эротическая может состоять лишь в сообщении бессмертия той части нашей природы, которая сама по себе его не имеет, которая обычно поглощается материальным потоком рождения и умирания. Логически Платон должен бы был прийти к такому заключению. И в «Федре», и в «Пиршестве» он ясно и решительно различает и противополагает низшее и высшее дело Эрота – его дело в человеке-животном и его дело в истинном, сверхживотном человеке. При этом должно помнить, что и в высшем человеке Эрот действует, творит, рождает, а не мыслит и созерцает только. Значит, и здесь его прямой предмет – не умопостигаемые идеи, а полная телесная жизнь, и противоположность между двумя Эротами есть лишь противоположность нравственного и безнравственного отношения к этой жизни при соответственной противоположности целей и результатов действия в ней. Если Эрот животный, подчиняясь слепому стихийному влечению, воспроизводит на краткое время жизнь в телах непрерывно умирающих, то высший человеческий Эрот истинной своей целью должен иметь возрождение или воскресение жизни навеки в телах, отнятых у материального процесса.
Греческий язык не беден на речения, обозначающие любовь, и если такой мастер мысли и слова, как Платон, философствуя о высшем проявлении жизни человеческой, употребляет именно выражение, относящееся и к низшей, животной страсти, то ясно, что вся противоположность в направлении этих двух душевных движений – стихийно-животного и духовно-человеческого – не упраздняет реальной общности в их основе, ближайшем предмете и материале. Любовь, как эротический пафос – в высшем или низшем направлении, все равно – не похожа на любовь к Богу, на человеколюбие, на любовь к родителям и к родине, к братьям и к друзьям – это есть непременно любовь к телесности, и спрашивается только – для чего? К чему собственно стремится любовь относительно телесности: к тому ли, чтобы повторились в ней без конца одни и те же стихийные факты возникновения и исчезания, одна и та же адская победа безобразия, смерти и тления; или к тому, чтобы сообщить телесному действительную жизнь в красоте, бессмертии и нетлении?
Так как Платон собственную задачу Эрота определяет как рождение в красоте, то ясно, что его задача не разрешается физическим рождением тел к смертной жизни – в чем нет красоты – и что он должен обращаться на возрождение или воскресение этой жизни к бессмертию. Последнего Платон не говорит, но именно с этим умолчанием связано и то, что его теория любви есть прекрасный махровый цветок без плода.
XXIV
Если Эрот, сын Пороса и Пэнии (божественного изобилия и материальной скудости), когда он одолевается и пленяется низшей материнской своей природой, в этом падении и пленении понапрасну тратит свои силы в пустой ее безмерности и может только прикрывать безобразие и тленность ее порождений мгновенным видом жизни и красоты, то что же делает он, когда отцовское начало одолевает в нем низшую природу, – что делает Эрот-победитель? Да в чем может состоять и самая его победа, как не в том, что он останавливает процесс умирания и тления, закрепляет жизнь в мгновенно-живущем и умирающем, а избытком своей торжествующей силы оживляет, воскрешает умершее? Торжество ума – в чистом созерцании истины, торжество любви – в полном воскрешении жизни.
Если Эрос есть действительный посредник и pontifex – делатель моста – между небом, землей и преисподней, то его истинная цель есть полное и окончательное их соединение. Откуда может взяться это ограничение для его дела: давай красоту, но только красоту кажущуюся, поверхностную – красоту повапленного гроба; давай жизнь, но только минутную, тлеющую и умирающую! Такую скудость он мог бы иметь от матери, но разве он не сын богатого отца? В чем это богатство, как не в изобилующей полноте жизни и красоты? Отчего же он не дает их полной мерой всему тому, что в них нуждается, – всему мертвому и тленному? И благородство отцовского происхождения не позволит ему брать назад свои дары.
Настоящая задача любви – действительно увековечить любимое, действительно избавить его от смерти и тления, окончательно переродить его в красоте. Роковое эротическое крушение философии любви могло состоять лишь в том, что, подойдя мыслью к этой задаче, он остановился перед ней, не решился до конца понять и принять ее, а затем, конечно, и фактически отказался от нее. Изведавши в чувстве силу обоих Эротов и признав умом превосходство одного из них, он не дал ему победы на деле. Он удовлетворился его мысленным образом, забывая, что по самому значению этой мысли она неразрывно связана с долгом ее исполнения, с требованием, чтобы она не оставалась только мыслью; забыв свое собственное сознание, что Эрот «рождает в красоте», то есть в ощутительной реализации идеала, Платон оставил его рождать только в умозрении.
Какая же причина этой несостоятельности? Самая общая: и он, поднявшись в теории над большинством смертных, оказался в жизни обыкновенным человеком. Столкновение высоких требований с реальной немощью более драматично у Платона именно потому, что он яснее других сознавал эти требования и легче других мог бы одолеть эту немощь своим гением.
XXV
И ад, и земля, и небо с особым участием следят за человеком в ту роковую пору, когда вселяется в него Эрот. Каждой стороне желательно для своего дела взять тот избыток сил, духовных и физических, который открывается тем временем в человеке. Без сомнения, это есть самый важный срединный момент нашей жизни. Он нередко бывает очень краток, может также дробиться, повторяться, растягиваться на годы и десятилетия, но, в конце концов, никто не минует рокового вопроса: на что и чему отдать те могучие крылья, которые дает нам Эрот? Это вопрос о главном качестве жизненного пути, о том, чей образ и чье подобие примет или оставит за собой человек.
Ясно различается здесь пять главных путей. Первый, адский путь, о котором говорить не будем. Второй, менее ужасный, но также недостойный человека, хотя довольно обычный ему, есть путь животных, принимающих Эрота с одной физической его стороны и действующих так, как будто простой факт известного влечения есть уже достаточное основание для неограниченного и неразборчивого его удовлетворения. Такой наивный образ мыслей и действий вполне извинителен со стороны животных, и человек, ему предающийся, под конец с успехом уподобляется соответственным тварям, даже и не подвергаясь принимаемой Платоном загробной метаморфозе. Третий, действительно человеческий путь Эрота есть тот, на котором полагается разумная мера животным влечениям – в пределах, необходимых для сохранения и прогресса человеческого рода. Если подражать корнесловиям Платонова «Кратила», то можно было бы слово «брак» производить от того, что в этом учреждении человек отвергает, бракует свою непосредственную животность и принимает, берет норму разума. Без этого великого учреждения, как без хлеба и вина, без огня, без философии, человечество могло бы, конечно, существовать, но недостойным человека образом – обычаем звериным.
XXVI
Если бы человек по существу своему мог быть только человеком, если бы так называемая человеческая ограниченность была не фактом только, а непременным и окончательным законом, для всех и каждого обязательным, – тогда брак был бы навсегда высшим и единственно сообразным человеческому достоинству путем любви. Но человек тем-то и выделяется по преимуществу между прочими тварями, что он хочет и может становиться выше себя самого; его отличительный признак есть именно эта благородная неустойчивость, способность и стремление к бесконечному росту и возвышению. И мы знаем, что сначала истории не всех людей удовлетворяли чисто человеческие пути и образы жизни, – не удовлетворял и этот – вообще необходимый, почтенный и благословенный, но в основе своей только естественный, чисто человеческий путь Эрота Гименея если не в красоте, то в законе рождающего и воспитывающего новые поколения для сохранения и продолжения рода человеческого, – пока нужно ему такое продолжение. Недовольство этим законным путем у иных у большей части приводило к печальному возврату на низшие, покинутые человеческим образованием, беззаконные пути, возвращало людей к доисторическому обычаю звериному, а то и к допотопным «глубинам сатанинским».
Но некоторые, уклонясь от человеческого пути брака, честно старались заменить его не низшими беззаконными, а высшими или сверхзаконными путями, из коих первый (в общем счете четвертый) есть аскетизм (половой, или безбрачие), стремящийся более чем к ограничению чувственных влечений – к совершенной их нейтрализации отрицательными усилиями духа в воздержании. Аскетизм есть дело очень раннего исторического происхождения и универсального распространения если не в смысле успеха, то хоть в смысле намерения и предприятия. Замечательно, однако, что полнейшая из исторических организаций этого пути – христианское монашество – уже сопровождается невольным сознанием, что при всем своем высоком достоинстве это не есть высший, окончательный, сверхчеловеческий путь любви.
Само монашество считает и называет себя чином ангельским, истинный монах носит образ и подобие ангела, он есть «ангел во плоти»; за величайшим монахом западного христианства, св. Франциском Ассизским, остается прозвище pater seraphicus и так далее. Но с христианской точки зрения ангел не есть высшее из созданий: он ниже человека по существу и назначению – человека, каким он должен быть и бывает в известных случаях. Представительница христианского человечества признается царицей ангелов, а у апостола Павла читаем, что все истинные христиане будут судить и ангелов. Ангелы же не судят людей, а лишь исполняют при них службу Божию.