– Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Представь, князь, что некто взвесил на весах железный шар, который нагревали целый день, – раскалённый, пышущий жаром, излучающий сияние; а потом взвесил его же, когда он остыл и охладился. Когда же этот шар окажется легче, мягче и податливее: тогда ли, когда он раскалён, пышет жаром и излучает сияние или когда он остыл и охладился?
– Когда в этом железном шаре есть зной и ветер, уважаемый Кашьяпа, и он раскалён, пышет жаром и излучает сияние, – тогда он и легче, и мягче, и податливее. Когда же в этом шаре нет зноя и нет ветра, и он остыл и охладился, – тогда он тяжелее, и твёрже, и неподатливее.
– Вот точно так же, князь, когда в этом теле есть жизненная сила, есть тепло, есть сознание – тогда оно и легче, и мягче, и податливее. Когда же в этом теле нет ни жизненной силы, ни тепла, ни сознания, – тогда оно и тяжелее, и твёрже, и неподатливее. – Так что и из этого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды дурных и добрых дел.
– Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.
– И у тебя есть какое-то соображение, князь?
– Есть, уважаемый Кашьяпа.
– И какое же оно, князь?
– Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличённого разбойника: “Почтенный! Это – изобличённый разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь”. И я своим слугам велю: “Умертвите его, не нарушив целости ни кожи, ни мышц, ни жил, ни костей, ни костного мозга”. “Слушаемся”, – говорят они и начинают его умерщвлять, не нарушая целости ни кожи, ни мышц, ни жил, ни костей, ни костного мозга. Когда он уже наполовину мёртв, я им велю: “Ну-ка, положите этого человека навзничь, посмотрим сейчас, как из него душа выходить будет”. Кладут они его навзничь, но не видим мы, как душа из него выходит. Тогда я им велю: “Ну-ка, положите этого человека ничком… а теперь – набок… а теперь – на другой бок… а теперь – поставьте его на ноги… а теперь – поставьте его на голову… а теперь – ударяйте его рукой… а теперь – ударяйте его комом земли… а теперь трясите его… сильнее трясите… ещё сильнее трясите – посмотрим сейчас, как из него душа выходить будет”. Они всё делают, как я велю, но не видим мы, чтобы душа из него выходила вон. Глаза у него всё те же, зримые образы те же, но он их не воспринимает; уши у него те же, звуки – те же, но он их не воспринимает; обоняние у него то же, запахи – те же, но он их не воспринимает, язык у него тот же, вкусы – те же, но он их не воспринимает; тело у него-то же, осязаемые на ощупь предметы – те же, но он их не воспринимает. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.
– Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий трубач в раковину отправился со своей раковиной в захолустную местность. Пришёл он в какую-то деревню, придя, остановился посреди деревни, трижды протрубил в раковину, положил её наземь, а сам рядом сел. И вот, князь, жителям захолустья подумалось: “Что же это за звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий?” Собрались они и спрашивают трубача: “Скажи нам, что за звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий?” – “А вот раковина, это её звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий”. Положили они раковину на землю: “Труби, раковина, труби, раковина!” Раковина молчит. Они её перевернули… на бок положили… на другой бок положили… на попа поставили… перевернув, поставили… рукой ударили… потрясли… сильнее потрясли… ещё сильнее потрясли: “Труби, раковина, труби, раковина!” А раковина всё молчит. И тут, князь, трубачу подумалось: “До чего же глуп народ в захолустье! Как же неправильно добиваются они звука от раковины!” Взял он у них на глазах раковину, трижды протрубил в неё и ушёл с раковиной. И тогда, князь, жителям того захолустья так подумалось: “Пока при раковине есть человек, есть (его) усилие, есть дуновение – до тех пор она трубит. А когда при этой раковине нет человека, нет его усилия, нет дуновения – тогда она не трубит”. Вот точно так же, князь, пока в этом теле есть жизненная сила, есть тепло, есть сознание, – до тех пор оно ходит туда и сюда, и стоит, и сидит, и ложится, и глазами видит образы, и ушами слышит звуки, и обонянием чует запахи, и языком вкушает вкусы, и телом ощущает осязаемые предметы, и умом сознает дхармы. Когда же в этом теле нет жизненной силы, нет тепла, нет сознания, тогда оно и не ходит туда и сюда, и не стоит, и не сидит, и не ложится, и не видит глазами образов, не слышит ушами звуков, не чует обонянием запахов, не вкушает языком вкусов, не осознаёт умом дхарм. Так что и из этого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.
– Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.
– И у тебя есть такое-то соображение, князь?
– Есть, уважаемый Кашьяпа.
– И какое же оно, князь?
– Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличённого разбойника: “Это, почтенный, изобличённый разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь”. И я своим слугам велю: “Срежьте с него верхний слой кожи, может, мы его душу увидим”. Они срезают верхний слой кожи, но души мы его не видим. Тогда я им велю: “Ну-ка, срежьте с него всю кожу… мышцы… жилы… кости… костный мозг, может, мы его душу увидим”. Они всё делают, как я велю, но души его мы не видим. – Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.
– Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий почитающий огонь отшельник-космач жил в шалаше в пустынной местности. И тогда, князь, какой-то народ переселялся. И обоз его остановился на ночлег неподалёку от обители отшельника-космача, а наутро двинулся дальше. И вот, князь, тот отшельник подумал: “Схожу-ка я к ним на стоянку, авось что-то полезное попадётся”. И вот этот поклоняющийся огню отшельник-космач встал вовремя, пришёл на бывшую стоянку и увидел на этой стоянке маленького, слабенького младенца, не умеющего ещё ходить, – его забыли. Увидев его, отшельник подумал: “Недостойно меня, чтобы на моих глазах человеческое дитя погибло. Возьму-ка я этого мальчика к себе в обитель, усыновлю, воспитаю и выращу”. И этот отшельник-космач, почитающий огонь, взял мальчика к себе в обитель, усыновил его, воспитал и вырастил. А когда мальчику исполнилось уже не то десять, не то двенадцать лет, понадобилось отшельнику сходить в населённые места по делам. И тут отшельник-космач сказал мальчику: “Сынок, мне надо сходить в населённые места. Смотри у меня, следи за костром, не давай ему потухнуть. А если костёр у тебя потухнет, – вот нож, вот дрова, вот растопка: разведи костёр опять и продолжай следить за ним”. Так этот отшельник-космач, почитающий огонь, сказал мальчику и ушёл в населённые места. А мальчик заигрался и проворонил костёр, тот погас. Тут мальчик подумал: “Отец мне наказывал, чтобы я следил за костром и не давал ему погаснуть. А если костёр погаснет, то вот у меня нож, вот дрова, вот растопка, чтобы развести костёр опять и продолжать следить за ним. Разведу-ка я костёр опять и буду следить за ним”. Взял этот мальчик растопку и стал строгать её ножом: “Так что ли костёр разжигают?”
Костёр не загорелся. Расщепил он палочку для растопки пополам, расщепил натрое, расщепил на четыре части, на пять, на десять, на сто, в тонкие лучинки превратил, лучинки положил на колоду и измолотил, а потом по ветру развеял: “Так что ли костёр разжигают?”
Костёр так и не загорелся. А отшельник-космач, почитающий огонь, справился со своими делами в населённой местности и вернулся в свою обитель. Вернувшись, он спросил мальчика: “Не погас ли у тебя костёр, сынок?” – “Да, батюшка, заигрался я и проворонил костёр, и он погас. И я подумал: “Отец мне наказывал, чтобы я следил за костром и не давал ему погаснуть. А если костёр погаснет, вот у меня нож, вот дрова, вот растопка, чтобы развести костёр опять и продолжать следить за ним. Разведу-ка я костёр опять и буду следить за ним. Я взял палочку для растопки и стал строгать её ножом – так, что ли, костёр разжигают? Костёр не загорелся. Я расщепил палочку для растопки пополам, расщепил натрое, расщепил на четыре части, на пять, на десять, на сто, в тонкие лучинки превратил, лучинки положил на колоду и измолотил, а потом по ветру развеял – так, что ли, костёр разжигают? Костёр так и не загорелся”. Тут отшельник-космач подумал: “До чего же мальчик глуп и неразумен! Как же это он, так, неправильно костёр разжечь старался?” – И он на глазах у мальчика взял растопку, разжёг костёр и сказал мальчику: “Вот так, сынок, нужно костёр разжигать, а не так, как ты, глупо и неразумно, старался его разжечь”. – Вот точно так же, князь, и ты глупо и неразумно стараешься найти тот свет. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от него долгих бед и горя.
– Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, не смею я отказаться от этого вредного мнения. Ведь и царь Прасенаджит кошальский, и сопредельные цари знают, что князь Паяси так считает и утверждает: “Нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел”. Если я откажусь от этот вредного мнения, будет кому упрекнуть меня – вот ведь глуп и неразумен князь Паяси, слабо за свои взгляды держится. Назло буду их держаться, с досады буду их держаться, из упрямства буду их держаться!