[21], звучным ревом объявлявший, что солнце вот-вот сядет – на одну часть местная традиция, на две части гонг, зовущий отдыхающих на час коктейлей, – Адам материализовывался перед «Жемчужной фабрикой», держа в руках кокос, наполненный пина коладой. И мы с ним шли бесцельно бродить по пляжу и болтать о всем на свете.
Эти романтические отношения затянулись на недели, потом на месяцы. Наши прогулки перестали ограничиваться песчаными оконечностями гостиничных пляжей и добрались до укромных местечек, прячущихся в изрезанной вулканической береговой линии. Там, в щелочках и трещинках Мауи, в его темных и тайных пещерах что-то легкое, как перышко, распускалось во мне, и новые ощущения стирали из памяти все, что я когда-либо знала. Я впервые в жизни влюбилась. Почувствовала обещание грядущих чудес.
Адам показал мне местные чудеса – скрытые водопады, каменные груды, оставленные менехунами[22], гейзеры, выбрасывающие столбы воды и пара из подземных лавовых трубок. Он также познакомил меня с марихуаной – пакалоло, как ее называют на острове, – которую я пару раз пробовала прежде, но не получала особого удовольствия. Адам заверил меня, что на Гавайях марихуана совсем другая, мягкая и расслабляющая. «Она успокоит твой желудок», – пообещал он мне. И оказался прав. Она действительно успокаивала мой желудок, но мне все равно не нравилось ощущение наркотического опьянения. Оно заставляло меня терзаться совестью. Я становилась прожорливой, туповатой – и сильно переживала из-за этого. Моя студия в кондоминиуме была захламлена коробками от хрустящих хлопьев Cap’n Crunch, любимого блюда Адама. Мы ели их всухомятку, зачерпывая горстями.
Начиная день, мы делили пополам косячок, исследуя юрские джунгли Ханы. Укуривались, прежде чем плавать с маской над калейдоскопическим пейзажем коралловых рифов, скользя и ныряя в воде под музыку китовых песен, щемящих и чуждых, доносившихся издалека. Вот такой была бы моя жизнь, будь я наркоманкой, – думала я без тени иронии, словно не этой самой жизнью и жила. На Мауи мне часто казалось, что я смотрю театральное представление о себе с последнего ряда галерки, наблюдая за этой беззаботной и ничем не связанной девчонкой, роль которой играю.
Что сказала бы моя мать? – эта мысль приходила ко мне снова и снова, но я отгоняла ее.
Я знала, что Малабар трудно без меня, и чувствовала себя виноватой, лишив ее своей поддержки. Но на более тесный контакт все равно не шла. Один звонок в неделю был тем, что я ей обещала; один звонок был всем, что я могла ей дать. Каким бы неподходящим бойфрендом не был Адам, я влюбилась – впервые в своей жизни – и благодаря этой капитуляции достигла настоящей эмоциональной дистанции с Малабар. К тому же я получала удовольствие. Та кипучая подростковая энергия, которую заперла во мне моя роль в романе матери, теперь бурным потоком ринулась в шлюзы. Наконец-то это я сама экспериментировала с сексом, наркотиками и приключениями. Это я была той, кто великолепно проводит время.
Однажды утром мы пили кофе на моей веранде, первый косячок дня уже был докурен и затушен в пепельнице. Адам напрямик спросил, от чего я бегу.
– Я бегу? – Этот вопрос застал меня врасплох.
Из моей квартирки океан было не видно, но слышно, и ритм волн, набегающих на берег, создавал ощущение, что это дышит сам мир.
– Все, кто сюда приезжает, от чего-то бегут, – небрежно пояснил он.
– Тогда рассказывай первый, – решила я.
– От жизни работяги, – ответил он.
Это я уже знала. Адам вырос в Озоки, штат Канзас, и в шестнадцать лет бросил школу, чтобы вместе с отцом и братом работать на печатной фабрике. Платили там неплохо, но однообразие и химическая вонь были нестерпимы.
Я задумалась о собственной жизни до приезда сюда: частная школа, Кейп-Код, учеба в одном из университетов Лиги Плюща на горизонте… От благополучности всего этого мне стало стыдно. От чего я бежала? Мой мозг, затуманенный дурью, не мог ничего придумать. Я не знала, как ответить на этот вопрос.
Адам долил в наши чашки кофе, прикурил сигарету. Ждал.
Пухлое кучевое облако протащило свою тень поперек лужайки, и, пока я следила за темным пятном, бежавшим по земле, история моей матери и Бена как-то непроизвольно вырвалась из меня. Откровенный разговор о тайне принес облегчение. Для ясности: у меня не было уверенности, что именно роман моей матери был причиной, по которой я приехала жить на Мауи. Тем не менее я стала рассказывать Адаму историю Малабар – на самом-то деле, нашу историю – и переводить безбрежную приливную волну ситуаций и эмоций в сокращенный нарратив: поцелуй, экзотические блюда, прогулки «для моциона». И ложь. Так много лжи! Когда я добралась до конца, когда слова перестали наконец формироваться на языке, мои ладони уже превратились в клин, тесно зажатый между бедрами.
– Вот ведь срань господня! – прочувствованно выговорил Адам вместе с длинным, тихим выдохом.
Не такой реакции я ожидала.
– Вот ведь срань господня, – повторил он. – Да кем же это надо быть, чтобы…
Чтобы что? – не поняла я. Ход его мыслей ускользал от меня.
– Да кем же это надо быть, чтобы так поступать с собственной дочерью? – со второй попытки договорил он. – И с лучшим другом своего мужа? Твоя мамаша – та еще штучка.
Я растерялась, оказавшись внезапно выбитой из равновесия. Адам все неправильно понял. Он видел в Малабар преступницу, а не жертву. Должно быть, мне не удалось передать в рассказе всей сложности ситуации, решила я. Но как объяснить жизненные трагедии моей матери, когда слова не идут на ум? Я была такая укуренная…
– Ты неправильно понял, – сказала я, чувствуя, как во мне поднимается гнев. – Все не так.
Я углубилась в подробности, пыталась объяснить, что и Чарльз, и Лили больны – что они совсем не те супруги, которых заслуживают другие двое. Бен и моя мать на самом деле поступают благородно, оставаясь каждый со своим партнером.
– Не каждый бы на их месте так поступил, – уверяла я его. – Знаешь, Чарльз и пяти минут не прожил бы без моей матери. – Я дала ему время проникнуться этими словами, потом продолжила: – Он полностью от нее зависит. Она действительно очень добра к нему. Она заботится обо всех его потребностях…
Пока я говорила, в голове всплыло воспоминание.
Мне было семь лет, и мы с матерью и Питером навещали Чарльза в больнице, где он поправлялся после инсультов, пытаясь восстановить речь и подвижность правой стороны тела. Его лицо осветилось кривой улыбкой при виде матери, его великой любви, его нареченной. Накануне вечером мы пекли для него любимое печенье, раскатывали и нарезали тесто, посыпая кружки коричным сахаром. Теперь моя мать выкладывала их, по три в ряд, на больничный столик на колесиках.
– Можешь съесть, сколько захочешь, – сказала она, – при условии, что будешь брать их правой рукой.
Решимость преобразила Чарльза. Просидев две недели на больничной диете, он желал вкусить одного из лакомств, приготовленных Малабар. Он заносил правую, полупарализованную руку над целью, опускал на печенье и подтаскивал к краю, над которым оно опасно зависало, пока он пытался зажать его малоподвижным большим пальцем. Одно за другим печенья падали на его грудь и живот. Мать выкладывала на столик все новые и новые кружки, Чарльз продолжал пытаться ухватить их – и не мог. Наконец, изнуренный усилиями и явно расстроенный, Чарльз уронил руку на колени, и она опустилась на одно из упавших печений. Он улыбнулся. Вместо того чтобы пытаться схватить, он накрыл кругляш ладонью и потащил вверх по животу и груди, к высунутому языку. Я до сих пор помню победное выражение его лица и то, как мы подбадривали его.
Описывая эту сцену Адаму – доказательство любви моей матери к Чарльзу, доказательство ее человечности, – я вспомнила ноги Чарльза, беспомощные даже на вид бугорки под больничным одеялом. Мысль о них, об этих двух призраках, заставила меня разрыдаться. Господи, почему я плакала? Я опустила взгляд. Причина совершенно изгладилась из моей памяти.
– Поверь мне, – сказала я Адаму, взяв себя в руки. – Ни Бен, ни моя мать не собирались влюбляться друг в друга. Моя мать ни за что не сделала бы ничего такого, чтобы ранить Чарльза. Никогда. Она так о нем заботится!
Адам смотрел на меня с непроницаемым лицом.
– Мы же не выбираем, в кого влюбиться, правда? – сказала я, повторяя давно затертую матерью фразу.
– Наверное, нет, – уступая, кивнул Адам. Но он окинул меня любопытным взглядом – тем, который я в своем параноидном состоянии восприняла как осуждение самой моей ДНК, всех тех хромосом, что были связаны с Малабар. – Но мы не обязаны идти на поводу у этих чувств. И уж точно не надо впутывать в них детей.
У меня рука зачесалась дать ему пощечину.
– Да кто ты такой вообще, чтобы читать здесь высокие морали?! – спросила я своего бойфренда-драгдилера. На меня нахлынуло нестерпимое осознание предательства по отношению к матери. Адам ничего не знал об одиноком детстве Малабар, о том, каково ей было, когда любимый первый ребенок умер у нее на глазах. Не говоря уже о том, что она чувствовала, видя, как Чарльз, любовь ее жизни, в одночасье превратился из пышущего жизнью мужчины в дряхлого старика. Моя мать заслуживала счастья больше, чем любой знакомый мне человек.
Адам открыл было рот, но я не дала ему вставить ни слова.
– Просто забудь об этом. Забудь, что у нас был такой разговор. Ты все перевираешь, и я больше не буду разговаривать об этом с тобой.
– Прости, – проговорил Адам, сознавая, что все пошло наперекосяк. Он потянулся за моей рукой, но я ее отдернула. – Я не хотел тебя расстраивать. Никогда прежде не слышал ничего подобного. Не знаю, как тебе помочь, – говорил он, капитулируя. Выражение его лица было искренним. – Я не знаю твою семью, зато знаю, что у людей не бывает простых историй. И ни одна история не рассказывает всей правды. Я не понимаю проблем этих людей и уверен, что они не поняли бы моих.