Ха, это еще мягко сказано.
Адам сорвал с дерева рядом с нашим балконом спелую папайю и унес в дом, дав мне пару минут, чтобы взять себя в руки. Он вернулся и поставил передо мной тарелку: папайя, разрезанная надвое, стеклянисто-оранжевая мякоть, черные зернышки выскоблены ложкой. Предложение мира.
– Прости, малышка.
Я разглядывала фрукт.
– Мы можем просто забыть, что у нас вообще состоялся этот разговор? – попросила я.
– Какой еще разговор? – С этим заговорщицким вопросом все его лицо просветлело, глаза облегченно сощурились.
Нежность к нему пронзила меня до самого нутра. Ну вот, наша первая ссора осталась позади. Я словно стояла где-то вне времени и пространства. Мне некуда было идти, нечем заняться, не о ком заботиться. Я сунула в рот ложку фруктовой мякоти, вкус ее был земляным и густым, как утреннее дыхание, только сладким. Свет был прекрасен; кофе крепок. От моей потребности понять, что имеет значение и движет людьми, не осталось и следа. С Адамом я ощущала моменты довольства, которого не знала никогда прежде.
Когда я решила отбыть с Гавайев и пуститься дальше в свое бессистемное приключение, Адам увязался со мной. На протяжении шести месяцев мы с ним объезжали западные штаты, осматривая одно чудо природы за другим: Сад богов в Колорадо, Карлсбадские пещеры в Нью-Мексико, национальный парк «Гранд-Каньон» в Аризоне. На почтовых открытках родным и друзьям я писала, что мы с Адамом – отважные путешественники, бродяги, изучающие жизнь в Америке. Черт, да мы почти что антропологи!
Мои дневники содержат нечто более близкое к истине: мы жили точно так же бесцельно и неуправляемо, как и на Мауи, а памятники и достопримечательности попадались на нашем пути случайно едва ли не чаще, чем намеренно. Мы останавливались в придорожных мотелях, играли в бильярд в низкопробных барах, шли вслед за сомнительными личностями в темные переулки, чтобы прикупить травки. Я ежедневно балансировала на грани реальной опасности, и какой-то части моей души нравилось осознавать, что один неверный шаг способен определить мое будущее так же точно, как четыре года учебы в университете. И именно напряжение между желанием сбежать от своей прежней жизни и желанием быть пойманной в новой гнало меня из одного маленького городка в другой в поисках бог знает чего.
Мы с матерью разговаривали каждое воскресенье, во второй половине дня. Едва заслышав радость в ее возгласе – «Ренни!», – я мгновенно оказывалась в Массачусетсе, рядом с ней, втянутая в привычную близость, зараженную секретами. Несмотря на всю рискованность моей жизни тогда, тайная любовь Малабар по-прежнему заставляла мое сердце трепетать от возбуждения, по-прежнему пускала по моей коже самые крупные мурашки. Ее выходки были более волнующими, чем все, что случалось со мной в дороге. К тому же, как бы далеко от нее я ни находилась, если дела оборачивались скверно, мать обращалась ко мне за советом. Я жила ради адреналиновой дозы этих разговоров. Для Малабар я по-прежнему была сообщницей, подельницей за рулем угнанной машины, взревывающей мотором у входа в банк, готовой дать по газам, как только она выбежит из дверей и запрыгнет в салон.
– На этой неделе мы едва не попались, – тихо говорила мать в трубку. – Ты умерла бы на месте от страха. Мы с Беном были в кладовке, целовались, и вдруг, откуда ни возьмись, в дверном проеме за его спиной материализовалась Лили.
– Расскажи мне все, – потребовала я. Живо представила себе эту картинку – вплоть до угла наклона тела матери, вплоть до того, как она удерживала равновесие, схватившись за полку, на которой хранились запасы пасты. С тем же успехом я могла бы быть там вместе с ними.
– Не думаю, что она видела сам поцелуй, – продолжала мать, – но Бен совершенно точно держал мое лицо в ладонях.
– Боже, – пробормотала я и судорожно вдохнула, пытаясь успокоить бестолково мечущееся сердце. – И что ты сделала?
– Ну, ты не поверишь – я застыла на месте, – ответила мать. – Зато блестяще выступил Бен. Он заставил меня запрокинуть голову и сказал Лили, что мне что-то попало в глаз. «Ты застишь мне свет, Лили!» – сказал он ей. Представляешь, Ренни, у этого мужчины хватило наглости подпустить в голос раздражения! – И мать рассмеялась.
– А потом что?
– Он велел ей найти какое-нибудь средство для промывания глаз, и она побежала исполнять его поручение. Ты же знаешь Лили. Такая послушная женушка, – презрительно фыркнула она.
– А что Чарльз? – спросила я. Кладовая была всего в паре метров от того места, где он обычно сидел.
– О, насчет Чарльза можешь не беспокоиться. Он же вечно сидит, зарывшись в книжку. Он ничего не видел.
Зато, возможно, слышал, – подумала я.
– Да что ж вам так не терпится-то? Нельзя дождаться, пока вы не окажетесь наедине? – резко спросила я. – Вот серьезно, мам!
– Огню нужен воздух, золотко, – ответила мать. – Кроме того, я начинаю уставать от ожидания. Мне нужна отдушина, – а потом, после долгой паузы, она добавила: – Я скучаю по тебе. Вот бы ты скорей вернулась домой…
Стоя в будке таксофона, я бросила взгляд через дорогу на Адама. Прислонившись к машине, в потертых голубых джинсах и старой футболке, с взъерошенными волосами, с «мальбориной», свисающей с губ, мой бойфренд был похож на белокурого Джеймса Дина, только понеряшливее. Ему было двадцать пять против моих восемнадцати. Недоучка, бросивший школу, годами не знавший настоящей работы, мелкий наркодилер.
Зато я не жду, как мать, чтобы меня спасали и выручали, – подумала я. У Адама не было ни денег, ни престижа, ни хоть какого-то намека на будущее, однако я была влюблена в него. Сама мысль об этом заставляла меня ощущать превосходство над Малабар, позволяла мне думать, что я способна на более чистую любовь. Адаму нечего мне предложить. Это доказывает, что я с ним по любви, – записала я тем вечером в своем дневнике.
Роман матери и Бена длился уже три года, и не похоже было, чтобы кто-то из их супругов от этого страдал. Однако пару месяцев назад у Чарльза в головном мозге обнаружили аневризму. «Тикающая часовая бомба» – так назвала ее моя мать. Но операция была рискованной, и они с врачами решили выжидать и отслеживать ситуацию. Чарльзу ничего не сказали. В какой-то момент аневризма станет слишком большой, чтобы ее игнорировать, но пока отчим оставался прежним – пусть ослабленным инсультами, но по-прежнему энергичным на свой собственный лад. А увядание Лили, если о нем вообще можно так говорить, было едва заметным. Если частички радиации, уже сорок лет сидевшие в груди, и разрушали ее органы, то внешних свидетельств этого почти не было – за исключением ее голоса, становившегося все более скрежещущим и слабым. И уж наверняка ни один из них не стоял на пороге смерти, и терпение моей матери, настроившейся на долгую игру, истончалось.
– Я скоро буду дома, мама, – пообещала я.
– Хорошо, – ответила она. – Помни, мы – две половинки одного целого. Я без тебя – неполная. Хочу обратно свою лучшую подругу.
Я посмотрела на Адама, который тем временем развернул карту и разложил ее на капоте. Задумалась о том, где мы проведем эту ночь. Мне необходимо было выпить чего-нибудь покрепче, из тех коктейлей, что смешивала моя мать, чтобы сбросить напряжение; что-то такое, что обожгло бы, стекая вниз, расслабило бы мои конечности и затуманило разум.
Глава 9
Мне было восемнадцать, когда в июле 1984 года, через год с небольшим после отъезда, я вернулась домой на Кейп-Код. Хотя все это время я намеренно дистанцировалась от матери, подъехав к дому и увидев ее, дожидавшуюся меня на задней веранде, я выкарабкалась из машины, не заглушив мотор, забыв об Адаме на пассажирском сиденье. С разбегу влетела в ее объятия и пристроила голову ей на плечо. Время схлопнулось, и я ощутила непередаваемое чувство возвращения домой, в привычное и безопасное убежище.
– Пожалуйста, больше никогда так не делай, Ренни. Без тебя я как без рук, – прошептала мать, покрывая поцелуями все мое лицо: щеки, нос и лоб. – Целый год! О чем ты только думала?!
– Я так по тебе скучала, мама!
Я с облегчением обнаружила, что в нашем физическом соотношении ничего не изменилось. Я достигла своего максимального роста в 172 сантиметра, но мать по-прежнему оставалась на два с половиной сантиметра выше, поэтому ее руки обнимали мои плечи, а мои уютно помещались под ними, вокруг ее талии. Таким образом, она по-прежнему оставалась матерью, той, кто держит, а я – ребенком, тем, кого держат.
– Как у вас тут дела, нормально? – спросила я, не разжимая объятий. Мне не хотелось ее отпускать. – Как Чарльз? Ты достаточно внимания и времени уделяешь Бену?
Ее тело шевельнулось, напряглось.
– Становится все тяжелее, – сказала она, ее голос перехватило. – В иные дни мне трудно поверить, что все получится.
Прошло четыре года с тех пор, как Бен впервые поцеловал мою мать. Пятнадцать сотен дней, тридцать пять тысяч часов. Более миллиона минут моя мать была безнадежно влюблена в мужчину без всякой гарантии, что когда-нибудь сможет его получить. Она шла по тонкой линии между пустой мечтой и возможностью, надеясь вопреки всему.
– Все будет хорошо, мам, – сказала я, обняв ее еще крепче, прежде чем мы отпустили друг друга. – Я просто это знаю. Вы с Беном заслуживаете друг друга.
– Ты всегда говоришь именно то, что мне нужно услышать, Ренни. Спасибо, – проговорила она, делая шаг назад и окидывая взглядом всю меня целиком. Мне казалось, что внешне я не изменилась – такая же светловолосая и здоровая, возможно, набравшая пару килограммов на еде из придорожных кафе.
Адам подошел, неловко поздоровался с матерью, с которой уже познакомился во время нашего короткого приезда в Бостон за моей машиной. Тогда он не произвел на нее особого впечатления, да и сейчас при виде его Малабар не выказала энтузиазма.
– Разгрузи, пожалуйста, вещи из машины, – попросила я Адама, сжав его локоть.