Мы с матерью устроились на скамье на веранде и продолжили разговор, словно расстались только вчера. Она рассказала мне последние новости о Питере и Чарльзе, а потом наклонилась поближе.
– Послушай, ты только не злись на меня, милая, – начала мать, – но я призналась еще кое-кому с тех пор, как ты уехала. Я просто не могла этого не сделать. Без тебя тут с ума сходила. Мне необходимо было с кем-то поговорить.
Меня мгновенно захлестнула тревога. Малабар обещала, что не позволит своей тайне пойти дальше меня и ее лучшей подруги Бренды. Мы обе видели потенциальную опасность расширения этого круга.
Я почувствовала, как знакомый узел завязывается в желудке, как в нем нарождается боль.
– Что?! Что ты имеешь в виду? Кто еще знает?
С ее уст посыпались имена: Дебора, с которой она делила комнату в колледже; Мэтт, бывший коллега из издательства Time-Life Books; Рейчел, подруга из Сан-Франциско; Нэнси, соседка в Честнат-Хилле; Стивен, бывший бойфренд; Сюзанна, ее кузина…
Я подняла руку, прося ее остановиться.
Жизнь матери и Чарльза изменилась за время моих странствий. Они перебрались из особняка на Эссекс-роуд в верхние два этажа таунхауса на Бикон-Хилл, где, к счастью для Чарльза, был лифт. Хотя Чарльзу было всего около шестидесяти пяти, он выглядел лет на десять старше, теперь уже постоянно шаркал при ходьбе. Аневризма в мозгу висела вечной угрозой, хотя ему об этом так и не сообщили. Если оставить все, как есть, аневризма в итоге прорвалась бы, мгновенно убив его. Ситуация, в которой нет «меньшего зла».
Мать наняла сиделку по имени Хейзел, чтобы та присматривала за Чарльзом в Бостоне. Это давало ей свободу, чтобы отлучаться на Кейп-Код или в Нью-Йорк для встреч с Беном. Хейзел была женщиной средних лет, родом из Новой Шотландии. Мать охарактеризовала ее словами «мрачная и мордастая».
– Она такая деревенщина, Ренни! – жаловалась мать. – Но людей, ищущих работу с неполной занятостью, не так уж много. Все нормально. И Чарльз не имеет ничего против нее. Она нужна нам всего на пару часов в день, чтобы прибраться и приготовить еду.
Брат при встрече осторожно приглядывался ко мне, и я поняла, что дистанция между нами увеличилась. За время моего отсутствия Питер преобразился. Заключительный этап бурного роста заставил его вытянуться за метр восемьдесят, гарантируя, что теперь он всегда будет возвышаться надо мной. Брат превратился из мальчика в мужчину и обзавелся мощным арсеналом новых жестов, не говоря уже об обаянии, которое очень редко направлял на меня. Как и наш отец, Питер умел обращаться с красивыми женщинами; некоторые из них были моими подругами.
Чарльз тепло приветствовал мое возвращение и был мил, как всегда, но его красивое лицо, на котором прибавилось морщин за время моего отсутствия, казалось расстроенным. Похоже, он еще глубже погрузился в мир своих интересов и был особенно одержим «Уидой», этим призраком кораблекрушения, который безраздельно завладел его воображением. В 1717 году этот корабль был застигнут коварным норд-остом у Кейп-Кода и затонул. Многие годы мы втроем – Малабар, Питер и я – без энтузиазма слушали нашего диванного охотника за сокровищами, когда он распространялся о пиратах, которые захватили судно во время его первого выхода в море, и о сокровищах на борту, ставших добычей океана. У Чарльза были свои теории насчет того, где судно затонуло и как приливы могли переместить его. Он читал о нем книгу за книгой и делился подробностями, которые, как ему казалось, могли бы зажечь в нас интерес, но все зря. Мы считали его одержимость очаровательной, однако легко игнорировали ее. В конце концов, охотники за сокровищами, мародеры и «буканьеры» – береговые пираты, которые грабили корабли, садившиеся на мель у опасных побережий по ночам, – гонялись за этой мечтой больше двухсот пятидесяти лет. Наверняка, если там можно было найти какие-то сокровища, их бы уже нашли.
Ни Чарльз, ни моя мать не прилагали особых усилий, чтобы помочь Адаму почувствовать себя как дома; они словно знали, что надолго он здесь не задержится и потому вкладываться в него не стоит. Но Адам тоже держался отстраненно; он не желал быть причастным к ежедневной лжи и замалчиванию. Через пару недель после нашего приезда мать предложила Адаму снять собственное жилье.
– Одно дело обжиматься по мотелям, Ренни, и совсем другое – делать это под моей крышей, – сказала Малабар, утверждая, что ее беспокоит мнение соседей.
Необходимость сменить место жительства позволило Адаму облегченно выдохнуть. Он нашел работу мойщика посуды и, как только получил первую зарплату, снял ветхий однокомнатный коттедж на озере Кристал, всего в паре километров от нас, где каждую ночь слышались хоры квакш и лягушек, а каждое утро раскрывались водяные лилии. Оставшееся время на Кейп-Коде я делила между двумя домами, как привыкла делать всю жизнь, и работала официанткой в одном из популярных рыбных ресторанов городка, «Клэм-баре Салли».
За лето мы с Адамом охладели друг к другу. Пытались кое-как ладить, но различия между мною и им на привычной для меня территории проявлялись разительно. И, несмотря на переживания, нам обоим до странности не терпелось дождаться конца августа, чтобы я уехала в колледж в Нью-Йорке, а наши отношения упокоились с миром.
За пару дней до моего отъезда в университет и, как мне представлялось, окончательного бегства из дома на последний летний тестовый уик-энд «Игры с дичью» прибыли Саутеры. Все время, пока я путешествовала, оба семейства регулярно встречались и коллекционировали удачные рецепты. Лучшая подруга моей матери, Бренда, тоже приехала в гости. Бренда была первым после меня человеком, узнавшим о Бене. Как и я, она впуталась в эту паутину, регулярно встречаясь с Малабар и ее любовником за коктейлями в нью-йоркском «Интерконтинентале», том отеле, который Бен и Малабар облюбовали для своих свиданий. Бренда была знакома с моей матерью с тех пор, когда они в юности вместе работали в универмаге «Блумингдейлс». Она была подружкой невесты на свадьбе Малабар и моего отца и поддерживала ее во время распада их брака, после того как мать познакомилась с Чарльзом.
Я сидела на задней веранде, просматривая список обязательной литературы для основного учебного плана Колумбийского университета и грезя о высокопарных студенческих дискуссиях об «Илиаде» и платоновском «Пире», когда услышала скрип гравия. По подъездной дорожке проехала машина Саутеров. Я едва успела отложить в сторону университетский буклет, как по ступеням лестницы уже поднялся Бен и сграбастал меня в медвежьи объятия.
– Мы скучали по тебе, Ренни, – сказал он, и я поняла, что это «мы» относилось не к ним с женой. Бен считал меня неотъемлемой частью своего романа с моей матерью – этакой тайной второй дочерью.
Лили чопорно клюнула меня в щеку.
– Приятно видеть тебя дома целой и невредимой, – сказала она. – Твоя мать, должно быть, вне себя от радости.
Я оценила взглядом внешность Лили, ища признаки угасания ее здоровья. Стала ли она чуть более хрупкой с тех пор, как я в последний раз ее видела? Она была по-птичьи суховата и тонка, но, насколько я могла судить, выглядела ничуть не хуже прежнего. А потом до меня дошло, что́ я делаю, и мое лицо вспыхнуло от стыда.
Я проводила Саутеров через весь дом на противоположную веранду, ту, что стояла лицом к заливу, где за столом под большим тентом сидели моя мать с Чарльзом. Бренда, бледнокожая и потому закутанная в одежду с головы до пят, нашла себе дело, обрывая засохшие головки цветущих растений, высаженных вдоль скамьи на круговой террасе.
– Как жизнь? – вопросил Бен, объявляя о своем присутствии задолго до того, как мы дошли до противомоскитной двери.
Подойдя к Бренде, Бен приподнял широченные поля ее шляпы и быстро чмокнул ее в щеку.
– Бренда, выкинь прочь эту богопротивную мерзость и погрейся чуток на солнышке, – посоветовал он. – Ты похожа на привидение.
– Бренда, пожалуйста, не обращай на него внимания, – бодро проговорила Лили. – Он неисправим.
Чарльз со вздохом поднялся с места. Он приветствовал старого друга рукопожатием, протянув левую руку, но смотрел не на него, а на Лили, тепло приветствовав ее.
– Приятно видеть тебя, Лили, – сказал он, а потом жестом пригласил всех сесть, прежде чем тяжело опустился обратно в кресло.
Моя мать вынесла поднос с длинными ложками для помешивания и шестью высокими бокалами, наполненными льдом и украшенными свежей мятой и лимонными дольками. Она налила в каждый бокал свежезаваренного чая и предложила каждому добавить себе либо обычного сахарного сиропа, либо подсластителя.
– Ну-с, теперь уж все точно так, как в старые времена, – сказал Бен, водрузив на мое колено свою здоровенную лапищу. Отхлебнул чая. – Я тебе передать не могу, как мы рады твоему возвращению.
Кусты шиповника и жимолости, которые сильно разрослись вдоль берега над пляжем, кланялись на ветру. Был отлив, и непрестанно менявшие форму песчаные отмели постепенно приближались к поверхности воды. За тот год, что меня не было, пролив изменился. Теперь при низкой воде катерам ловцов лобстеров приходилось делать широкую петлю, чтобы избежать мелей, вместо того чтобы идти, как прежде, по прямой. Всего пять лет назад, когда мать делала ремонт в гостиной, она заказала специальную стену из раздвижных стеклянных дверей на северной стороне, чтобы они обрамляли тот впечатляющий пейзаж, где океан узким клином разрезал пляж и вливался в гавань. Но природа в своем великолепном презрении к реновации, проведенной Малабар, сдвинула кусок океана дальше к северу и вместе с ним отобрала у матери ее прекрасный вид из окон.
– Наши дегустационные вечера без тебя были уже не те, – продолжал Бен. – Кстати, а где этот юный джентльмен, который, похоже, похитил твое сердечко? Когда я с ним познакомлюсь?
Очевидно, Малабар не сказала Бену, что наши с Адамом отношения доживают последние дни. Не зная, как мать изложила ему ситуацию, я промямлила: