– Я держала ее там, где Чарльз никак не смог бы найти, – повинилась мать. – Да он никогда и не шарил по моим ящикам.
Мать была права. Чарльз был не из тех людей, что любят шпионить; это было не в его стиле. Да и наклоняться или опускаться на колени ему было нелегко.
– Мне никогда не приходило в голову, что туда заглянет кто-то еще, – добавила она.
– Что там в ней, в этой папке? – Я изо всех старалась не выдать голосом охватившую меня панику.
– Все, – просто ответила Малабар.
Я услышала шуршание бумаг.
– Конверты и почтовая бумага из отела «Интерконтинентал». Спички с логотипами всех ресторанов, в которых мы бывали. Коктейльные салфетки. Корешки от билетов «Амтрака». Чеки на «Дельта-шаттл»… – Она замолчала, и я услышала улыбку в ее голосе: – Любовная записка.
– Мне казалось, Бен никогда не выражал свои чувства письменно, – заметила я.
– Я уговорила его на это всего один раз, – признала она. – Он использовал только инициалы, а не имена. Там написано: «М., обожаю тебя всей душой. Б.».
Я задумалась. Может быть, Хейзел сопоставила даты отлучек моей матери с разнообразными заседаниями советов директоров Бена, которые она отмечала в своем ежедневнике схематичными рисунками-рыбками?
– Что-то еще? – не отставала я.
За этим вопросом последовало молчание настолько долгое, что я даже подумала, что мать положила трубку.
– Шесть моментальных снимков, – наконец выговорила Малабар. – Я обещала Бену, что сожгу их, но так и не сделала этого.
– Насколько все плохо?
– Очень.
Значит, Хейзел видела полное досье на тайный роман моей матери и Бена.
– Ты можешь сказать, пропало ли что-нибудь?
– Не думаю, – ответила она. Я услышала, как она шуршит бумагами. – Нет. Ничего не пропало. Все здесь.
Наш план был таков: мать скажет Хейзел, что ей нужна как минимум неделя, чтобы собрать деньги. За это время мы окончательно утрясем все детали нашей операции. Моя мать от имени Хейзел разошлет письма нескольким замужним подругам, вращающимся в одном кругу с Лили, включая двух сестер Бена. В письмах будут утверждения, что Малабар крутит любовь с их мужьями. Мы надеялись, что в цунами этих абсурдных обвинений в неверности одно настоящее потеряется, как одинокая волна в огромном океане.
Я несколько дней пропускала занятия.
В телефонных переговорах мы с Малабар силились найти идеальную начальную фразу. Мы решили, что нет никакого надежного способа мягко преподнести обвинение в адюльтере, поэтому остановились на «с прискорбием сообщаю вам…». Второй параграф варьировался в зависимости от адресата, но в основном преподносил конкретные подробности и описывал сценарий: Малабар и вашего мужа видели выходящими из отеля Four Seasons… Есть корешки билетов поездки на выходные в Нью-Йорк… Фото, на котором ваш муж запечатлен с Малабар, было найдено на ее прикроватной тумбочке. Наибольшего обдумывания требовали заключительные строки. Должно было казаться, что Хейзел приводит веские доказательства, но вместе с тем в представленном ею сценарии должен был быть изъян, опровержимый факт, который подрывал бы веру в ее обвинения. Мы достигли этого, выбирая дату, на которую у предположительного любовника было железное алиби – какое-то большое семейное событие, например день рождения или годовщина, по каковой причине он никак не мог участвовать в якобы состоявшемся свидании.
Малабар писала, переписывала и отшлифовывала черновики этих писем, подражая почерку Хейзел. Она читала их мне по телефону и, если появлялись какие-то сомнения насчет итогового варианта, переделывала письмо. Когда все доносы были закончены, она запечатала их в конверты и объехала Бостон, Кембридж и Ньютон, отправив из разных почтовых отделений.
Когда посыпались звонки от шокированных подруг, я воображала Малабар в кухне, одной рукой прижавшую к уху трубку, прислонившуюся к стене. Наверное, поначалу она нервничала, но я знала, что мать вскоре найдет нужный тон. По плану она должна была вести себя так, будто принимает эти звонки уже не один день.
Нет, ты можешь в это поверить?! – Я представляла, как Малабар произносит эти слова, наворачивая телефонный шнур на свои длинные изящные пальцы. – Мне так жаль, что это заставило тебя расстроиться, пусть и ненадолго!
Потом пауза, во время которой подруга задает вопросы.
О да! Я уволила ее на прошлой неделе, – серьезным тоном продолжает Малабар. – Но кто знает, сколько она успела причинить вреда?
А потом снова вопросы.
Это был какой-то кошмар – не знать, кому еще она написала и кто мог поверить в ее ложь. Она явно хотела уничтожить мою репутацию. Хотя вполне может оказаться, что она просто сумасшедшая.
Наконец, покончив с болтовней, Малабар получала удачную возможность попросить собеседницу о большом одолжении. Утверждая, что с ног сбивается, стараясь как-то возместить причиненный ущерб – на всякий случай заблокировать кредитные карты, пересмотреть банковские отчеты, отследить все телефонные звонки, – она спрашивала подругу, не окажет ли та любезность, позвонив Лили и рассказав ей о случившемся. Мол, она беспокоится, что Лили тоже могла получить такое письмо. Малабар прекрасно понимала, что Лили хватит пары таких звонков – и она сделает вывод, что любые возможные сведения, полученные от Хейзел, будут «уткой».
С каждым телефонным звонком, как представлялось мне, мать все больше чувствовала себя в своей стихии, лучась уверенностью и харизмой.
Это было бы даже смешно, если бы бедный Чарльз не был так унижен. Когда я смотрела ее рекомендации, никто не упомянул, что она двинутая на всю голову. – Тут Малабар могла рассмеяться. – Десяток любовников, все эти ужины и поездки… да когда бы я успевала при этом еще и писать еженедельную колонку?!
Наверное, у каждой из этих женщин возникала одна и та же мысль: кто, кроме сдержанной и элегантной Малабар, смог бы выйти из этой катастрофической ситуации с такой грацией и юмором? Наверняка все они хотели заполучить ее в лучшие подруги, но это почетное место уже было моим.
Глава 12
Когда Хейзел была повержена, а Лили так и не узнала об измене мужа, поднявшаяся было хаотическая буря быстро развеялась и отношения Бена с моей матерью вновь вернулись в некое подобие равновесия.
Чего нельзя было сказать обо мне.
Если прежде во внебрачных играх матери у меня была второстепенная роль, то теперь, придумав всю эту кампанию с рассылкой фальшивых писем, я усадила себя в режиссерское кресло, заняв положение выше актеров. Этот опыт кружил голову, конечно же, дарил ощущение риска и трепета и привел к неистовым восторгам моей маленькой аудитории в лице матери и Бена, которые были наповал сражены этим планом и восхищались его идеальным исполнением.
– Ты была великолепна, – сказала мне мать за коктейлем в отеле «Интерконтинентал».
– Да, – согласился Бен, поднимая тост за успех моего замысла. – Прямо вся в мать!
Поначалу каждая порция похвал потчевала мой подростковый мозг химическим вознаграждением, как доза дофамина, но я быстро отошла от кайфа. Эта ложь давила на меня иначе, чем другие. Я писала в дневник длинные диатрибы, полные ненависти к себе, и взяла в привычку разглядывать себя в зеркале, пока не переставала узнавать свое отражение. Это как снова и снова повторять односложное слово – постепенно оно превращается в бессмысленный набор звуков. Ложь стала для меня рефлексом.
Я гадала, чем могут обернуться наши ложные обвинения в неверности. Несмотря на то что семьи, которых это коснулось, отреагировали именно так, как мы и хотели – сочувствуя незавидному положению Малабар из-за мстительной наемной работницы, – мы уронили немаленькую каплю яда в их супружеские колодцы. И эта последняя ложь была не просто клеветнической: она расширяла без того сложную паутину людей, впутанных в любовную интригу моей матери, вынуждая меня становиться в своей бдительности еще большей паучихой, пытавшейся улавливать вибрации и возмущения со всех концов нитей. Я и прежде чувствовала себя сообщницей прегрешений матери и Бена, но теперь стала орудием еще более серьезного преступления.
К тому же меня преследовало неуютное ощущение, что я знаю не всю историю. Могло ли быть так, что Хейзел была движима не только простой алчностью? Я хотела знать, что случилось с ней теперь, когда все затихло, но мать отказывалась меня просветить. Я понятия не имела, действительно ли эта женщина просто улизнула, поджав хвост, и продолжила жить своей жизнью. Я была уверена, что моя мать задумала (и осуществила) какую-то месть.
Когда допытывалась у нее подробностей, она отвечала отказом. «Все, что тебе нужно знать, – это что Хейзел ушла из нашей жизни, Ренни. Я больше не хочу даже думать об этой жалкой женщине, – говорила она. – Поверь мне, это к лучшему, что ты не знаешь. Любопытство сгубило кошку, моя любопытная девочка».
Я была наслышана об опасностях любопытства: Икар и солнце, ящик Пандоры, Ева и ее жажда знаний. Мне претило и то, что Малабар утаивала факты и что она вдруг решила применить свою родительскую власть и взялась беречь меня теперь, когда мне было уже почти двадцать лет. Она отказалась от этого права давным-давно. Мы с ней были подругами, равными. Я заработала свое место за столом и заслуживала того, чтобы знать обо всем, что случилось. В конце концов, это я решила для нее эту гигантскую проблему. Но чем более настойчивой и требовательной становилась я, тем непреклоннее была Малабар в своем отказе. Она не уступала, и, как ни иронично, самым большим потрясением в результате попытки вымогательства со стороны Хейзел оказался зияющий разлом между нами.
Прошло несколько дней, за ними неделя, потом две. Недели сложились в месяц, за ним потянулся другой – и вот мы уже на всех парах неслись к кирпичной стене каникул. Мать редко звонила мне, а я редко звонила ей. Когда мы все же разговаривали, наши беседы – вежливые и формальные до зубовного скрежета – были еще болезненнее, чем молчание.