Я решила на Рождество остаться в Нью-Йорке – перчатка, которую бросила и сразу же захотела вернуть, но не сделала этого. В начале нового года подруга матери, Бренда, пригласила меня к себе на чай посплетничать, намекнув, что у нее есть важные новости от Малабар. Теперь, когда мы с Брендой жили в одном городе, между нами завязалась дружба помимо их отношений с матерью, и мне было интересно, что Бренда думает о моей вовлеченности в роман Малабар и Бена. Однако сейчас было не время поднимать эту тему; наша встреча была оливковой ветвью от Малабар, которой я ждала. Разлука с матерью ощущалась физически – ровной тягой за невидимую пуповину. В конце концов, гены – это гены, и кровь – это кровь. Молчание не могло этого изменить.
– Немедленно позвони матери, – велела мне Бренда, едва увидев меня. – Эта ерунда длится слишком долго. Малабар нуждается в тебе.
Все пятнадцать кварталов на обратном пути от Бренды к Джон-Джей-Холлу я напрягала разум в попытках понять, что могло случиться, и тревога поднималась в моей груди. Начинался февраль, прошла всего пара дней после годовщины смерти Кристофера. Это была не та дата, о которой упоминали родители, не та, которую мы отмечали как семья, но я запомнила ее еще в детстве, изучая потертый фотоальбом Кристофера в парусиновом переплете. На его последней странице была одинокая засушенная красная роза и слова: Конец – 2 февраля 1964 года. Всем сердцем, навсегда.
Всякий раз, как я касалась этой хрупкой розы – краски давно вылиняли с ее стебля и цветка, труха от листьев и лепестков собиралась в складке альбома, – я ощущала контакт с женщиной, которой не знала, с женщиной, которая прожила на свете тридцать четыре года до начала моего существования. В какой-то момент той жизни она написала эти слова, положила эту розу на последнюю страницу альбома своего мертвого сына и закрыла его.
Я прикасалась к этой розе по меньшей мере раз сто, и каждый раз моя реакция была одинаковой: колкое ощущение за глазами, ком, клубившийся в горле, внезапная пустота в груди, которая угрожала моей способности дышать. В детстве я верила, что моя физическая реакция связана с потусторонней связью, которая образовалась у меня с Кристофером. В конце концов, у нас был общий день рождения, и мне нравилось воображать, что мы способны пересекать границу между живыми и мертвыми с помощью секретного портала этой розы. Но теперь я понимала, что та связь, которую всегда ощущала, соединяла меня с матерью, а не с Кристофером. Я сожалела о своей эмоциональной язвительности в последние пару месяцев и сказала об этом сразу же, как только позвонила ей из своей комнаты в общежитии. Это мгновенно разрядило ситуацию, и извинения полились с обеих сторон. Казалось непостижимым, что мы не разговаривали – по-настоящему – с самого октября.
А потом:
– Чарльз… – тихо сказала мать.
– Что с ним? – спросила я.
Последняя ангиография Чарльза – исследование, в ходе которого в кровеносную систему впрыскивали контрастное вещество и с помощью рентгеновских лучей изучали состояние кровообращения, – показала, что аневризма в его мозгу разрослась до критического состояния. Кардиолог и прежде говорил матери, что при слабом сердце Чарльза необходимая операция крайне рискованна, – об этом мы уже знали. Теперь он давал Чарльзу пятидесятипроцентный шанс пережить хирургическое вмешательство. Без операции аневризма рано или поздно прорвалась бы, и через считаные минуты Чарльз был бы мертв. В этом врач был уверен на все сто процентов.
– Что думает Чарльз? – спросила я, когда мать завершила свой рассказ.
– Он до сих пор не знает. Доктора категорически не рекомендуют говорить ему, – ответила она. – И я решила, что они правы. Какой в этом толк? Он не смог бы наслаждаться своей жизнью. Он был бы в ужасе, зная, что каждый день может оказаться для него последним.
Я сомневалась в мудрости этого решения – не говорить. А как же последняя возможность со всеми примириться и попрощаться? Будь я в положении Чарльза, то хотела бы знать. Кроме того, наверняка он уже догадывается. И я задумалась, расстраивает ли его этот обман.
– Операция запланирована на осень, – сказала мать, глубоко вздохнув. – Надеемся, что непосредственной опасности для Чарльза нет и что он сможет насладиться прекрасным летом.
– И ты скажешь ему об этом… когда?
– Осенью и скажу. Пожалуйста, приезжай домой сразу, как закончатся занятия. Возможно, это наше последнее лето с ним.
Глава 13
Летом 1985 года у Чарльза была причина чувствовать себя счастливым. Его уверенность в том, что однажды останки «Уиды» будут найдены – возможность, которую вся наша семья коллективно отметала, – недавно подтвердилась. Археолог Барри Клиффорд обнаружил остов судна менее чем в двадцати милях от нашего дома и недалеко от того места, где, как подозревал Чарльз, оно нашло свое последнее пристанище. Теперь регулярно появлялись сообщения о связанных с ним трофеях: рукоятях мечей, пиастрах XVIII века, целехонькой пушке. Все лето мой отчим прочесывал местные газеты в поисках новостей, дожидаясь подтверждения идентичности судна, которое могло стать первым и единственным найденным затонувшим пиратским кораблем. С восторгом отмщенного Чарльз зачитывал вслух статьи, перечисляя обнаруженную добычу – кольца, ложки, серебряные и золотые монеты, – и засыпа́л нас сведениями об «Уиде», которые мы уже знали. Корабль впервые вышел в море в 1717 году и был захвачен пиратами после отплытия с Ямайки. Предводителем пиратов был Сэмюэл Беллами – Черный Сэм. Судно было более сотни футов в длину. Оно перевозило в грузовом трюме африканских невольников.
– Подумай о том, сколько сокровищ, должно быть, находилось на «Уиде», когда она пошла ко дну, – размышлял вслух отчим одним чудесным июльским утром, прихлебывая из кружки кофе без кофеина, заваренный мной. Малабар еще не встала. – Подумай обо всех тех судах, которые она, должно быть, ограбила между Багамами и здешним побережьем.
Меня же больше интересовал человеческий груз.
– А что случилось с рабами, когда корабль захватили пираты?
Я сидела на той стороне стола, что ближе к кухне, наблюдая, как катера охотников за лобстерами проплывают мимо, пробираясь к проливу.
Чарльз рассказал, что для пиратов было типично освобождать пленников на захваченных судах; некоторые из них – поскольку терять им было нечего – присоединялись к освободителям, поднимая «Веселого Роджера». Ирония того факта, что пираты, которым полагалось быть аморальными личностями, обращались с рабами как с равными, не ускользнула от меня.
Но Чарльза завораживали сокровища.
– Всего через два месяца после захвата «Уиды» они посадили ее на мель, и она переломилась пополам под напором течения. Бушевал один из свирепых местных штормов, при которых скорость ветра достигает 110 километров в час. Пираты, вероятно, мертвецки напились. – Чарльз только головой покачал, сетуя на их глупость. – Если Барри Клиффорд прав, то на «Уиде» могло находиться награбленное добро еще с пятидесяти кораблей, взятых поблизости. Представь себе всю эту добычу: свинцовая дробь, дублоны, серебряные ложки…
– Как думаешь, зачем сюда, так далеко, приплыл пиратский капитан? – спросила я.
– Черный Сэм? – Отчим улыбнулся в ответ на мою наивность. – А зачем мужчины совершают глупые или рискованные поступки? Ради женщины. Ради любви. Старину Сэмюэла Беллами ждала в Веллфлите его любимая.
За все лето Чарльз как-то ухитрился ни разу не произнести фразу «я же вам говорил». Вместо этого он позволял фактам говорить самим за себя. Конфетти из статей об «Уиде», вырванных из газет, усыпало все столики и кресла в гостиной – напоминанием о том, что могло бы быть нашим, если бы мы только прислушались.
Я вернулась на работу, которую нашла предыдущим летом, обслуживая столики в «Клэм-баре Салли», разнося ледяное пиво с жареными моллюсками и сваренными на пару́ лобстерами. Еду там готовили под заказ, стоила она дорого, официанты проворно обслуживали постоянно сменявшихся посетителей, наши синие передники топорщились от чаевых. Именно там я познакомилась с Кирой, которая стала моей подругой на всю жизнь.
В первый день нашего знакомства она подкатила к ресторану на мопеде и коротким пинком каблука выставила подножку. Тряхнула короткими каштановыми волосами со смелой серебристо-седой прядью спереди и прогарцевала к стойке хостес. Кира была смешанного типажа – на треть сорвиголова, на две «простушка-соседка», и ее присутствие встряхнуло меня так, будто я была ивовым прутиком, а она водой. Я ощутила некое внутреннее движение, тягу к ней и всепоглощающее желание быть ее подругой – эмоции, подобных которым не испытывала с детства.
Тем летом мы с Кирой проводили дни на внешнем пляже, сидя меж дюнами и обсуждая свои непростые семейные истории, глядя, как длинные стебли травы выгибаются дугами под океанским бризом, и рисуя круги на песке. Это ей я призналась в совершенно неподобающем увлечении Хэнком, бойфрендом нашей начальницы Салли. Рассказала ей, как в начале лета он поймал меня с поличным, когда я нацелилась утащить кусок чизкейка из холодильной камеры в подвале. Когда Хэнк выдворял меня оттуда, наши плечи на мгновение соприкоснулись, и нас неожиданно словно шарахнуло электрическим разрядом. За этим последовал один из тех самых киношных замедленных моментов, которые позволяют парашютисту выпрыгнуть из люка. Поцелуй был практически неизбежен, сказала я Кире.
– Не делайте этого, – предостерегла она, словно мне еще только предстояло принять решение.
– Мы и не сделали, – призналась я, вспоминая, как голос Салли, донесшийся с лестницы, привел нас в чувство.
Кира была первым знакомым мне человеком, чья сложная семейная ситуация могла посоревноваться с моей собственной: родители разведены, мать живет за границей, отец полностью поглощен новой семьей. Я рассказала Кире все о себе – все о своей лжи и двуличии, – и, в отличие от Адама, она выслушала меня без осуждения. Впервые я почувствовала себя услышанной, понятой, менее одинокой.