– Я этого не понимаю. Почему бы не давать собакам собственные клички?
Джек пожал плечами. Он никогда об этом не задумывался.
– Нет, серьезно, – не отставала я. – Почему?
– Не знаю, – ответил Джек. – Тор и Тэп были в первую очередь охотничьими псами отца. – И он стал объяснять мне отцовскую теорию насчет односложных кличек для животных. – Отец говорит, что собаки лучше их понимают, – добавил он.
Когда я была ребенком, у нас в доме на Эссекс-роуд жили два мелких терьера. «Шавки», – презрительно фыркал мой отец, когда они бросались на машину, облаивая его где-то в районе щиколоток.
– Мой папа считает, что собаки должны быть натасканными и послушными, – продолжал Джек. – Торы и Тэпы были рабочими животными. Они бегали по двору и спали в гараже.
– Что, даже сейчас? – Мне не верилось, что даже возраст не смягчил позицию Бена по этому вопросу. – Даже зимой?
Джек кивнул.
– Ты же знаешь моего папу.
И я задумалась: а знаю ли я его…
Моей первой настоящей работой стала должность помощника по юридическим вопросам у местного выборного чиновника, причем областью моей специализации было землепользование и экология. Пока я продвигалась вверх по лестнице политической карьеры в Сан-Диего, мой отец тоже начал строить там жизнь. Примерно тогда же, когда я влюбилась в Джека, Пол Бродер полюбил женщину из Ла-Хольи, которую звали Марго. Если не считать краткого брака с моей первой мачехой, поспешного решения, принятого «в пылу развода», мой очаровательный отец прожил холостяком двадцать лет, и все эти годы его сопровождала вереница интересных и привлекательных подруг. То, что он решил остепениться, меня удивило. На первый взгляд Марго показалась мне милой, но ничем не примечательной: энергичная блондинка в очках, лет на десять моложе его. Но под внешностью заучки-книголюба скрывалась необычная, обладавшая острым умом женщина, настоящий специалист-сейсмолог по эмоциональной тектонике. У Марго был наметанный глаз на искусство и маленькие сокровища, она могла составить конкуренцию в кухне даже моей матери, и ей принадлежал симпатичный независимый книжный магазин в Дель-Маре, богатом и стильном поселке, прославленном своим ипподромом.
Она стала моей хорошей подругой, а потом, со временем, и наставницей – старшей, мудрой женщиной, которая была для меня матерью в тех отношениях, в каких не была Малабар. Она задавала правильные вопросы и полностью выслушивала мои ответы – такое случилось со мной впервые.
Марго и мой отец устраивали званые вечера для разношерстного круга своих друзей – писателей, художников и других интеллектуалов, я никогда не уходила из их дома без новой книги, сунутой мне в руки Марго; как правило, это были романы. Марго каким-то образом поняла, что, хоть я и была дочерью известного автора журнала «Нью-Йоркер», подобающего литературного образования не получила. Не знаю, как она догадалась, что я не из тех детей, которые забираются с фонариком под одеяло, чтобы читать по ночам. В особняке на Эссекс-роуд телевизор стоял на расстоянии вытянутой руки от моей постели, и я каждую ночь засыпала под потусторонние звуки статических разрядов.
– Книги изменят твою жизнь, Ренни, – сказала мне Марго однажды, вручая экземпляр «Своей комнаты». (Впоследствии я узнала, что Вирджиния Вульф занимала особое место в сердце Марго; ей принадлежала примечательная коллекция первых изданий этой писательницы, а также другие связанные с ней материалы.) – Ты и не представляешь, как много можно узнать о себе, погружаясь в чужую жизнь, – добавила она.
Я улыбнулась ей, не вполне понимая, о чем она толкует, но ощутив тихий щелчок интуитивного схватывания – оливковую косточку, врезавшуюся в стену моего сознания.
– Читая, ты сможешь проложить себе путь в совершенно новую историю о тебе, – заверила меня Марго.
Во время одного из регулярных телефонных разговоров с Кирой, с которой мы сохраняли близкие отношения с того самого первого лета, я рассказала подруге, что наконец проложила здоровую дистанцию между собой и Малабар.
– Три тысячи миль – это немало, – похвасталась я.
Кира рассмеялась.
– Что смешного? – не поняла я.
Она оборвала смех.
– Да ладно! Ты шутишь.
– Нет. Почему ты так решила?
– Да так, ничего… – неопределенно протянула она.
– Ну же, говори! – не отставала я.
– Оглянись вокруг, Ренни. Посмотри, с кем ты живешь.
Моя кошка свернулась калачиком на диване возле Джека, который смотрел новости.
Ах, ты об этом… Я почувствовала, что краснею.
– Не валяй дурака, – отрубила я. – Это никак не связано.
Роман моей матери с Беном, длившийся вот уже восемь лет, был альтернативной реальностью, в которой я выросла. Я настолько привыкла к ней, что она совершенно не казалась мне странной. С самого начала была их напарницей и главной сообщницей, разруливая опасные ситуации, развеивая подозрения супругов, устраняя угрозу шантажа. Но теперь друзья моей матери знали об этом романе и моей роли в нем, и никто из них не усомнился в том, что моя вовлеченность в него уместна. Я не понимала, почему Кира так зациклилась на этом совпадении. Но она вцепилась в него и не желала выпускать; так много людей уже знают, а Джек – нет. Это меня не беспокоит?
Это беспокоило меня – и одновременно не беспокоило. Эта мысль ворочалась в моем сознании постоянно, точно галька в зоне океанского прибоя. Я позволила себе поверить, что защищаю Джека, не рассказывая ему, и утешалась тем фактом, что он не особенно интересовался своей семьей. Он не поддерживал контакта с сестрой, считал, что у них не было ничего общего. Был не особенно близок с родителями. И уж точно не интересовался своими биологическими корнями. Ни с какой стороны. Отсутствие любопытства в этом вопросе завораживало меня. Как может человек не хотеть знать, откуда он родом? Я этого вообще не понимала.
– Ты когда-нибудь думал о том, есть ли у тебя биологические братья или сестры? – спросила я Джека. Был ранний вечер, мы пошли прогуляться по променаду пляжа Пасифик, одного из любимых мест Джека. Наверняка ему любопытно, думала я, как гены, создавшие его, могли по-другому проявиться в других людях.
Я смотрела на эту длинную серую полосу – променад, тусклую дольку песка, темный океан – и не могла не проводить нелестное сравнение с пляжем Наузет. Я скучала по дюнам, зуйкам и укромным заливчикам, где цапли балансировали, стоя на одной ноге в мелких заводях. Здесь было всего два источника ярких красок: оранжевые автомобили спасателей, методично бороздившие пляжи, и неоновые купальные костюмы людей, пролетавших мимо нас на роликовых коньках. Стояла середина лета, и я тосковала по Кейп-Коду. К счастью, мы собирались вскоре ехать на восток. Мать недавно предложила нам с Питером поочередно пользоваться гостевым домом – по две недели каждому. Малабар нужны были дома ее дети, и я планировала найти этому подарку хорошее применение – ныне и впредь.
– Почему я должен хотеть выяснять что-то о людях, которых знать не знаю? – ответил вопросом на вопрос Джек.
Его ответ звучал для меня бессмыслицей. А как можно не хотеть знать? Меня бесконечно завораживали все те персонажи из моей родни, которых я не знала: сестра бабушки, которая в раннем детстве умерла от краснухи; тайные сводные братья моих родителей (у каждого из них были сводные братья, и они совершили это открытие в очень юном возрасте; я была знакома со сводным братом матери, но сводный брат отца, с которым он делил одно имя на двоих, так и остался для меня тайной). И, конечно же, Кристофер. Всегда – Кристофер. Кем он мог бы стать, если бы выжил, и как это изменило бы жизнь каждого из нас? Разве любопытство – не врожденная данность человеческой натуры?
Я сменила тактику.
– А если твои биологические родители были просто слишком юными и у них не было иного выхода, кроме как отдать тебя? Может быть, твоя мама была тяжело больна? Разве тебе не хочется узнать хотя бы это?
– У моей мамы действительно был рак, как ты знаешь, – ответил Джек, напоминая мне, что у него есть только одна мать, Лили, и что она пережила лимфому Ходжкина. – Из-за лечения, которое она перенесла, у нее сегодня нет голоса. Вот почему она не могла забеременеть. – Он глубоко вдохнул, набираясь терпения. – Послушай, Ренни, у меня в жизни все хорошо сложилось. Мы с родителями не так близки, как ты со своей мамой, но мне не на что жаловаться. Они хорошие родители. Они стараются изо всех сил. С чего бы мне гнаться за тем, что потенциально может причинить боль? Я не вижу смысла.
Пожалуй, это инстинктивное стремление к самозащите – вот что было в Джеке таким чуждым для меня. Все свои раны – что эмоциональные, что физические – я растравляла снова и снова. И в этот самый момент, наверное, в тысячный раз задумалась: обменяла бы моя мать меня на Кристофера, если бы у нее была такая возможность?
Джек был моей противоположностью. В любом кризисе оставался сдержанным и спокойным. Ему платили за это. Недавно он получил повышение и теперь руководил отделом спасателей Сан-Диего, одним из трех агентств экстренных служб в городе. В любой момент любого дня он был готов нырять в бурный прибой, чтобы вытащить на берег перепуганного пловца, отдавать приказы командам спасателей во всевозможных хаотичных ситуациях, от инцидентов с правоохранительными органами до природных катастроф, или сообщать печальные новости родственникам жертвы. И голос его при этом был настолько успокаивающим, что дарил утешение, когда слова лишали всех надежд. Я собственными глазами видела, как он реанимировал посетителя ресторана, где мы ужинали, а спустя пять минут подхватил разговор ровно с того места, на котором мы его прервали, когда он бросился спасать этому человеку жизнь.
Джек был не из тех людей, кому нужны эмоциональные драмы. Он никогда прежде не жил с женщиной. Наши отношения, как он сообщил мне, были самыми серьезными за всю его жизнь. Но, с тех пор как я осела в Сан-Диего и нам больше не приходилось преодолевать эпические расстояния, чтобы побыть вместе, я стала скучать по его неумеренно страстным признаниям в любви. Теперь, когда мы стали сложившейся парой, Джек дал задний ход в эмоциональном плане, жаждая вернуться к привычному распорядку. Ежедневные привычки – чтение газеты, гимнастика, пробежки по мягкому песку пляжа – были тем, что привязывало его к самому себе. Этот мужчина не отступал от программы приседаний и отжиманий, дважды в неделю – что бы ни случилось – запирался в задней комнате и тягал там тяжеленную штангу, стеная и ругаясь от боли во время короткой анаэробной тренировки, и выходил оттуда спустя пятнадцать минут, обливаясь потом, с раздутыми и пульсирующими кровеносными сосудами. В Сан-Диего Джек по-настоящему ел только раз в день – за ужином.