Ревнуя его к этой приверженности распорядку, я пыталась разрушить ее, постоянно и безуспешно стараясь увести интерес Джека в другую сторону. Я жаждала от него тех красивых жестов, которыми баловал Бен мою мать, хотела разжечь в нем страсть и заставить его совершать спонтанные поступки. Не хочет ли он поспать подольше в воскресенье утром, а потом долго валяться в постели? Нет, не хочет. А может быть, позавтракаем вместе, всего разочек – бейгл и творожный сыр, – пока читаем газету? Не-а. Давай вместе прогуляемся утром вместо обычной пробежки? Джек оставался преданным своим привычкам.
Но, когда мы шагали по тому самому пляжу, где он бегал каждое утро, мне пришло в голову, что склонность Джека избегать эмоциональных ловушек жизни – это шанс для меня. Может быть, он не захотел бы знать и о любовной связи наших родителей. Я решила проверить свою теорию.
– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – сказала я достаточно серьезным тоном, чтобы он остановился. – Это тайна. Я храню ее уже очень долго.
Мы сели на песок бок о бок, глядя в море, и некоторое время молча рассматривали волны. Солнце опускалось над водой – зрелище, которое дезориентировало меня с тех самых пор, как я перебралась на Западное побережье. На Кейп-Коде солнце, конечно же, появлялось из океана, и его ежедневная утренняя траектория над Атлантикой была для меня надежным ориентиром. Север всегда был слева. Здесь же весь мир казался вывернутым наизнанку, словно я вечно шла не в ту сторону.
– Твоя тайна имеет отношение к нам? – спросил Джек. Я уловила намек на страх в его голосе.
– И да, и нет, – уклончиво сказала я. – Она больше связана с нашими родителями, чем с нами. И все же у нее могут быть последствия для нас. По касательной… – Я сделала паузу, чтобы он проникся. – Это очень серьезная тайна, Джек.
Он уставился в океан, изучая то, чего не видела в нем я, – быстрину или подводное течение.
– Ты хочешь ее узнать? – спросила я.
Джек посмотрел на меня. Его голубые глаза были уверенными и ясными. Он отрицательно покачал головой.
– Я люблю тебя, Рен. Ты любишь меня. Это единственное, что имеет значение.
Меня затопило чувство облегчения.
– Ты уверен?
Он кивнул.
Джек не хотел знать.
Стоит упомянуть, что Джек не помнит этого разговора. Наверное, потому, что он состоялся почти тридцать лет назад, а может быть, потому, что эта тайна была моей и в то время он не догадывался о ее серьезности. Да и как бы он мог? Ведь это только я знала, что говорю о романе наших родителей, краеугольном камне моей жизни. Насколько Джек понял, я просто пыталась вызвать его на очередной сверхэмоциональный разговор – я частенько позволяла себе это за то недолгое время, что мы провели вместе, – и он изо всех сил старался не поддаваться. Джеку пошел четвертый десяток, и он сторонился всяких драм; я же в свои двадцать два бросалась в них очертя голову.
В любом случае связи с Джеком, тайна моей матери принадлежала, по сути, только ей, и это положение изменилось, когда я сделала первый шаг к Джеку. Я привела в движение некий иной механизм, и секрет Малабар стал и моим тоже, пусть я и не хотела этого признавать. Это воспоминание причиняет мне боль. Я жалею, что мне не хватило мужества настоять на своем и рассказать Джеку правду в тот вечер на пляже Пасифик. Если бы я тогда выудила этот секрет из темноты и утопила его в лавине света, может быть, у нас был бы шанс начать наши отношения по-настоящему – или, как вариант, покончить с ними тогда же. Вместо этого я позволила ему воспаляться и расти.
Глава 16
Это были непростые годы для Малабар. После кончины Чарльза отношения матери с Беном утратили свое прежнее равновесие. Он по-прежнему был женат; она осталась вдовой. Ему нужно было скрывать их любовь; она же хотела кричать о ней со всех крыш. Терпение не входило в число ее добродетелей. Она стала еще более одержима Лили и ее здоровьем и видела, что жена Бена, несмотря на свою видимую хрупкость, не демонстрировала никаких признаков приближения конца. Мать умоляла Бена что-то придумать, найти способ проводить с ней больше времени, но их договор с самого начала предусматривал, что они дождутся смерти своих супругов, прежде чем перейти к более постоянным отношениям. Таковым было условие сделки.
– Интересно, что случится, если Лили на самом деле обо всем узнает и ей придется посмотреть в лицо фактам, – раздумчиво проговорила мать во время одного из наших еженедельных телефонных разговоров.
– Я совершенно уверена, что на каком-то подсознательном уровне Лили уже знает, – ответила я, не в силах представить обратное. Тонкостью в поведении моя мать и Бен не отличались.
Я разговаривала с ней с аппарата на первом этаже, стоя в нашей длинной кухне-камбузе, и слышала, как Джек ходит у меня над головой. Горизонт чист. Опасности нет.
– О, Лили знает это наверняка. Я уверена, что она знает – где-то в глубине души, – согласилась мать. – Но мне интересно, что она сделала бы, если бы столкнулась с фактами в упор. Если бы все это выплыло наружу.
По словам матери, Бен несчетное число раз говорил, что если бы ему пришлось выбирать между нею и Лили, то он, безусловно, выбрал бы мою мать. Его любимая фраза: «Я бы скорее умер, чем жил без тебя».
Я прислонилась спиной к столешнице.
– Мам, что конкретно ты сейчас предлагаешь?
Джек сбежал вниз по лестнице, зажав под мышкой газету. Улыбнулся мне по пути в заднюю комнату, где его дожидалась штанга. Все в порядке? – изобразил он беззвучно губами. Я кивнула. Хотя тяжелоатлетическая тренировка Джека заняла бы как минимум пятнадцать минут и дверь в это время всегда была закрыта, я хотела поскорее закончить разговор.
– Я ничего не предлагаю, – раздраженно огрызнулась она. – Просто вслух думаю обо всем этом. Я думаю: если бы Лили знала наверняка, что ее муж любит меня, это вынудило бы ее что-то сделать? Как-нибудь изменило бы ситуацию?
– Это опасные мысли, – тихо заметила я.
– Ну, Ренни, наверное, тебе стоило бы для разнообразия поставить себя на место Лили, – сказала мать без тени иронии. – К твоему сведению, новость о том, что он остался с ней, несмотря на то что любил другую, могла бы стать для нее огромным утешением. Может быть, теперь, когда Чарльза нет, а я свободна, Лили живет в страхе, что Бен со дня на день возьмет и бросит ее. Наверное, ей стало бы легче, если бы правда была признана открыто. Тогда она чувствовала бы себя в безопасности в своем браке, а я могла бы…
– Ты могла бы – что, мама? Что изменилось бы?
– Ну, для начала, я могла бы проводить больше времени с этим мужчиной.
– Я в этом не уверена, – сказала я. До меня донеслось лязганье металла о металл, скрежет штанги, снимаемой с опоры. – Сейчас не могу продолжать этот разговор.
– Ладно, золотко. – Мать вздохнула. – Но помяни мое слово: вскоре мне, возможно, просто придется дернуть за чеку.
Не прошло и года, как Джек поддался очарованию моей кошки. По утрам, спускаясь вниз, я обнаруживала ее, урчащую, свернувшуюся клубком рядом с ним на диване, пока он читал газету. Джек разговаривал с ней, как с человеком, и старательно заботился о ее нуждах: почесывал за ушами, сыпал корм в стальную миску. Даже мазал пахнущий рыбой бальзам, способствующий кошачьему пищеварению, на свой указательный палец и давал ей слизывать. Моей кошке удавалось вставать между Джеком и его распорядком лучше, чем мне.
Уже давно состарившаяся летом 1989 года наша кошечка одряхлела; она постоянно спала, и ей трудно было удерживать в желудке пищу. Когда мы в последний раз привезли ее к ветеринару, она едва могла поднять голову. Мы с Джеком оба зарылись ладонями в ее мягкую шерсть, пока врач делал ей укол фенобарбитала. Она уснула, мурлыча, и через считаные минуты умерла. Мы оба плакали всю дорогу домой, весь тот день и еще несколько следующих. Если у меня и были сомнения насчет эмоциональной отзывчивости Джека, они исчезли. Джек был для меня не только утешением; его утрата была такой же весомой, как моя собственная.
На той же неделе, когда мы однажды сидели на пологой, поросшей травой лужайке в парке Кейт-Сешнс, привалившись друг к другу, Джек сунул руку в карман, повернулся, встал передо мной на колени и вручил помолвочное кольцо.
– Я люблю тебя, Ренни, и хочу провести свою жизнь с тобой, – сказал он, и у него перехватило голос. На глаза мне навернулись слезы. – Ты выйдешь за меня замуж?
Предложение не стало для меня полной неожиданностью. Мы с Джеком уже присматривались вместе к обручальным кольцам, узнавали о каратах и чистоте, обсуждали фасоны. Но все это казалось каким-то нереальным. До этого момента.
Над плечом Джека открывался великолепный вид: залив и океан, здания центральной части города, а за ними – мост Коронадо. Отель «Дель Коронадо» со своей красночерепичной крышей был похож на сказочный замок.
Двадцатитрехлетняя я была не из тех девушек, что фантазируют о свадьбе. Не могла припомнить ни одного известного мне брака, которым восхищалась бы за то, что он продолжительное время одерживал победы над жизненными трудностями. Мои родители, которым в то время было за пятьдесят, оба побывали в браке дважды и теперь присматривали третьих супругов. Брак не казался мне долговечным или идеальным институтом. И все же, когда Джек сделал мне предложение, я не замедлила сказать «да», и кольцо легко скользнуло на мой палец.
Я позвонила матери, чтобы рассказать об этом, как только добралась до дома.
– О, милая! – воскликнула она. – Это так замечательно! Я совершенно счастлива.
Я сказала ей, что мы надеемся устроить свадьбу на Кейп-Коде в следующем июле, в ее доме, если это возможно.
– Ну, разумеется, – ответила она. – Мы проведем торжество на передней лужайке. По-простому. Залив Наузет роскошнее любой часовни. – Тут она на миг умолкла. Я предположила, что она уже мысленно составляет меню или воображает танец с о