тцом жениха. – Угадай, что! – сказала она. Я услышала, что она задержала дыхание, и стала ждать продолжения. – Я приняла решение.
Моя мать питала слабость к драматическим моментам и затянула эту паузу, насколько смогла.
– Ну? – сдалась я. – Что такое?
– Я подарю тебе наше фамильное ожерелье. Я всегда говорила, что ты наденешь его в день своей свадьбы. И теперь это случится. – Ее голос надломился от эмоций.
– Ой, мам, – выдохнула я, пораженная. – Ты… уверена?
– Абсолютно. Мой дар моей девочке в день ее свадьбы. Твоя бабушка была бы в восторге.
Я всю жизнь ждала момента, когда мать предложит его мне.
– Расскажи мне про него еще раз, – попросила я. Даже не помнила, сколько лет не видела его.
– Неужели ты и впрямь могла забыть? – поразилась Малабар и повторила свою любимую цитату о неблагодарности: – «Острей зубов змеиных неблагодарность детища».
– Конечно же, я его помню, мама! – возразила я, досадуя, что уже успела испортить этот момент. И действительно, могла мысленно нарисовать его – все эти крупные рубины, бриллианты и изумруды, каждый в собственном гнезде, каждый прямоугольник обрамлен небольшими, грушевидной огранки бриллиантами и окаймлен кластерами пресноводных жемчужин. – Я просто хочу снова услышать, как ты о нем рассказываешь.
С тех пор как я была ребенком, Малабар упорно утверждала, что ценность этого ожерелья не исчисляется в деньгах. Однажды, став подростком, я оскорбила ее вопросом о том, почему она не заказала его оценку.
– Потому что оно бесценно, – сказала она мне сухо. – Не-оценимо.
Все, вопрос закрыт.
Но истории, которые Малабар рассказывала мне об этом мифическом ювелирном украшении, пленяли мое детское воображение.
«Один сикхский махараджа надел его на свою невесту во время свадебного торжества, – шептала мать, задерживая внимание на чуждости слова «махараджа». – Празднество было пышным. Там были слоны в золотых наголовниках, верблюды, украшенные узорчатыми парчовыми попонами…»
Ее описания были такими яркими, что я почти верила, что она сама присутствовала при этом помпезном событии тысячелетней давности.
В тех редких случаях, когда она вынимала ожерелье из футляра, я гладила пальцем его бархат – пурпурный, королевский цвет – и смотрела на все эти мерцающие бриллианты, гадая, как гадала бы на моем месте любая маленькая девочка, обладает ли оно волшебными свойствами. Я была уверена, что да.
«Махараджа лично отобрал каждый из этих драгоценных камней, – утверждала мать. – Представь только – каждый топаз, сапфир и бриллиант был вручную отобран из тысяч».
История чуточку менялась с каждым пересказом, но неизменной оставалась баснословная удача его получательницы – могольской императрицы, раджматы, принцессы… а когда-нибудь и моя.
Больше всего мать любила рассказывать, как ее отец прятал это ожерелье от ее матери, которая буквально влюбилась в него во время поездки в Индию. Очевидно, бабушка страстно желала его заполучить, но дед только фыркал в ответ. «Не будь смешной, Вивиан. Оно слишком экстравагантное». Но он тайком купил его ей, пригрозив ювелиру, что, если тот хоть словом обмолвится мемсахиб – и в этот момент мать всегда делала паузу для пущего эффекта, – он отрежет бедняге язык.
Но всем нам известно, что за получение желаемого часто приходится заплатить немалую цену. Жизнь Вивиан вновь перевернулась из-за мужа, который многократно изменял ей и тайно прижил внебрачного ребенка. Когда Малабар окончила колледж, бабушка сделала широкий жест – подарила дочери это ожерелье. Она вложила футляр из бархата в шкатулку побольше и упаковала ее, потом уложила упакованный подарок в коробку еще больше и упаковала и его тоже, и продолжала так до тех пор, пока не получилось десять коробок одна в другой, в последнюю из которых вполне мог поместиться телевизор. Осмеливалась ли моя юная мама, раскрывая их одну за другой, надеяться найти то, что лежало внутри? Как мне представляется – да.
Старый рефрен из детства эхом звенел у меня в голове: Ренни, ты должна пообещать, что никогда, никогда не продашь и не отдашь никому это ожерелье, что бы ни случилось.
И мой ответ: Никогда.
Не уверена, что могу доверить тебе его. Еще один рефрен.
Можешь, – всегда уверяла я.
Мне следовало бы завещать это ожерелье музею, где его будут беречь и ценить по достоинству.
Я буду дорожить им вечно, – клялась я.
Всегда?
Всегда.
Что ж, – говорила моя мать, – тогда, если будешь очень-очень хорошей девочкой, наденешь его в день своей свадьбы.
Я не могла поверить, что это наконец случится.
Глава 17
Звонок раздался воскресным утром в конце февраля, месяца, который в Южной Калифорнии не приносил никаких примечательных сезонных перемен. Дни стали короче и чуть холоднее, но в основном Сан-Диего оставался таким же, каким был всегда: ярким, солнечным, сдержанным. Мы были еще в постели, когда Джек взял трубку и сказал «алло». Мы с ним разговаривали о грядущей свадьбе, от которой нас отделяли всего пять коротких месяцев.
До сих пор все развивалось гладко. Приглашения, простые и элегантные, были уже доставлены, их оставалось только надписать. Друзья жениха с энтузиазмом отнеслись к идее провести неделю на Кейп-Коде, все подружки невесты – Кира и три другие близкие подруги, одна еще с детства, две из колледжа, – дали согласие. Моя мать нашла кейтеринговую компанию, отец – джазовый квартет, а моя тетка-пастор согласилась провести церемонию. Через два месяца нам с Джеком предстояла последняя предсвадебная поездка в Массачусетс, чтобы снять пробу с меню, продегустировать вино, выбрать музыку для официальных танцев и окончательно утвердить все, от цветов до скатертей, от свадебного торта до брачных обетов.
За то время случился только один сбой: в начале этой недели, смотря местные новости, мы узнали, что владельцы бутика свадебных платьев в Ла-Холье, где я заказала свое платье, обанкротились и бежали из города, оставив десятки будущих невест без нарядов. К счастью для меня, время у нас еще было. Эта неприятность доставила огорчение и неудобство, но я знала, что успею найти другое платье до июля.
Сильнее всего меня задел обман. Лишь пару недель назад я вошла в этот магазин и сразу же почувствовала себя как дома. Я принесла с собой фотографию материнского ожерелья, чтобы найти такое платье, которое было бы его достойно. Владелица магазина, статная пожилая дама, не пожалела на меня времени. Она внимательно изучила фото фамильного сокровища и решила, что наилучшим образом его подчеркнет открытая линия плеч.
Я несколько часов мерила платья, поднимаясь на обитый белой тканью подиум, окруженный ростовыми зеркалами, пока эта женщина демонстрировала каждое платье и подробно рассказывала о его уникальных качествах – жемчужных пуговках, правильно расположенной оборке, затейливом кружеве. Я могла рассмотреть свое отражение со всех ракурсов. Тем временем она хлопотала надо мной, как над собственной дочерью, рассказывая, какой меня делает каждый наряд – утонченной, невинной, царственной. Когда я надела ничем не украшенное платье из плиссированного шелка, она выдохнула:
– Это оно!
Я видела, что она права.
Платье было идеальным.
– На этом моя работа завершена, – сказала она. – Вы будете впечатляюще красивы в этом платье, а ожерелье будет сиять.
Потом она засыпала меня советами, одновременно показывая туфли, вуали и другие аксессуары.
– Лучше купить все сразу – и больше не придется об этом думать.
Я была благодарна ей за доброту и с радостью внесла немаленькую предоплату – 50 процентов от общей суммы. Разумеется, все это было ловушкой, хитроумной схемой, придуманной, чтобы ограбить меня и, несомненно, других ничего не подозревавших невест. Владелица салона, обхаживая меня, наверняка знала, что выходит из бизнеса.
– Алло, – снова повторил Джек в трубку.
Я услышала, как тихий хриплый голос Лили здоровается с ним с другого конца линии, но она не стала долго любезничать. Матери Джека нужно было сообщить сыну некую срочную новость.
– Не напрягайся так, мам, – сказал Джек, стараясь успокоить ее. – Я тебя плохо слышу. Говори помедленнее, – прибавил он мягко. Он выглядел растерянным. У Лили были проблемы с сердцем, и я испугалась, уж не связаны ли новости с ухудшением ее здоровья.
А потом трубку неожиданно взял Бен.
– Что происходит? – спросил его Джек. – Почему мама так расстроена?
Я слышала голос Бена так же ясно, как если бы он разговаривал по громкой связи, и мне хватило всего трех слов для осознания, что это «тот самый» разговор. Он наконец случился, «тот самый» момент. Та сцена, которую мы с матерью воображали в тысяче разных сценариев. И все они развертывались в моем воображении сейчас.
У меня зачастил пульс. Я резко села и уставилась на Джека, который озадаченно смотрел на меня в ответ, ничего не понимая.
Я кивнула и попыталась внушить Джеку одним взглядом абсолютно все разом, перескакивая с мысли на мысль: Да, это та самая тайна, о которой я тебе говорила… Прости, я должна была рассказать тебе… У меня было не так много вариантов… Это не моя вина… К такому невозможно подготовиться… А что остается делать, если влюбляешься в сына любовника своей матери?
Но в этот момент я услышала в этих репликах то, чем они и были – отговорки. Джек теперь точно возненавидит мою мать за то, что она разбила его семью, и будет винить меня за сохранение ее тайны. Его мать никогда не простит меня за мою роль в этой интриге. И на этом для нас все будет кончено.
И вот Бен раскрывал секрет, который мы таили десять лет, но этот разговор шел не так, как представлялось мне или матери. Бен многословно извинялся – да, я это слышала, – но он и не думал объяснять Джеку, какой трудный путь ждет впереди их семью. Он не говорил своему сыну, что, хотя мать Джека ему глубоко небезразлична, он полюбил другую женщину,