Остаток пути до Плимута мы проделали в молчании.
Даже в мае сад Лили являл собой впечатляющее зрелище. Вдоль подъездной дорожки Саутеров белели вишни; раскрывались тюльпаны и нарциссы, суля еще более обильное цветение в будущем, что после суровой новоанглийской зимы было весомым обещанием. С ярко-зеленого склона передней лужайки синхронным движением снялась стая белых голубей. Красиво, – подумала я. Словно прочтя мои мысли, Джек заметил, что это, возможно, наш ужин. С другой стороны дома была голубятня и стоял бочонок, в который Бен сливал кровь из голубиных тушек, после того как вскрывал им шеи.
Я услышала Бена раньше, чем увидела.
– Как жизнь? – воскликнул он бодро, выбегая из дома, чтобы поздороваться с нами.
Они с Джеком коротко хлопнули друг друга по спинам, потом Бен подошел к машине с моей стороны. Я чувствовала, что Лили откуда-то смотрит на нас, может быть, из-за занавески. Скосила взгляд на кухонное окно, но зеркальный блеск стекла никого не выдал. Бен крепко обнял меня и не отпускал.
– Мне так жаль, золотко, – шепнул он мне на ухо, и я почувствовала, как ссутулились его плечи, привалившись к моим. Его щеки были гладкими и пахли кремом для бритья. – Я очень тебя люблю и надеюсь, что однажды ты простишь меня. Тебе никогда не понять, как я сожалею о своих поступках.
Итак, вот оно мое извинение, наконец-то. Но что именно означало слово «жаль» в этом контексте? Сожалел ли Бен, что втянул меня во все это в детстве, не думая о последствиях? Переживал ли из-за боли, которую причинил своему сыну и – как следствие – мне? Или, что тоже возможно, он досадовал из-за того, что колоссально просчитался, рассчитывая возможную реакцию жены? Ибо именно так Лили и узнала обо всем, как потом стало мне известно. В конце концов Бен просто решил сам ей рассказать.
Он рассудил, что депрессия жены связана не с ее проблемами с сердцем, а с неким интуитивным пониманием ситуации с Малабар, усилившимся с тех пор, как умер Чарльз. Бен думал, что сможет облегчить тревоги Лили и утешить страхи, заверив ее, что, хотя он действительно любит мою мать, в его планы не входит разрушать их брак. Я вспомнила разговоры с матерью на эту тему. Как же она ошибалась насчет потенциального исхода!
Где же Лили? – думала я. Ее взгляд наблюдал нашу встречу, я это знала. Ощущала ее присутствие, но не видела лица.
Бен повел нас мимо главного дома в небольшой гостевой коттедж с крытой круговой верандой. Предложил нам освежиться с дороги и присоединиться к ним, когда мы будем готовы выпить по коктейлю, а потом оставил нас наедине. Прежде мы ни разу не жили в этом гостевом домике как пара, хотя Джек проводил здесь лето, пока учился в колледже. Это значит, что меня изгнали из главного дома? Единственная здешняя комнатка была площадью не более 12 квадратных метров и могла бы показаться уютной, если бы не рога, головы и прочие охотничьи трофеи, которые покрывали каждый сантиметр стен.
– Мама не разрешает папе держать в главном доме больше десяти трофеев одновременно, – пояснил Джек. – Все остальное отправляется сюда.
Я распаковала сумки, сбросила туфли и вытянулась на разложенном для нас диване. Подняла глаза и обнаружила, что мой взгляд упирается прямо в ноздри лося, чей внушительный подбородок простирался над подушками. Казалось, совсем недавно я помогала матери прокручивать на фарш мясо лося, убитого Беном, опуская сырые ломти в раструб старомодной мясорубки, которая выпускала их сбоку уже в виде похожих на спагетти лент. Мать использовала его для приготовления лазаньи, положив больше обычного рикотты, чтобы смягчить вкус дичины. Теперь мне пришло в голову, что та кулинарная книга об игре с дичью, наша уловка, придуманная ради того, чтобы дать Бену и Малабар возможность проводить время вместе, может никогда не увидеть света. Джек лег на бок, лицом ко мне.
– Я схожу с ума или ты действительно говорил мне, что твой отец как-то раз сунул тебе в лицо окровавленную утку? – спросила я, смутно припоминая эту неприятную историю, которую Джек рассказал, когда мы только начинали встречаться.
– Так и есть, – кивнул Джек.
В отличие от отца, Джек никогда особенно не увлекался ни охотой, ни рыбалкой. Он не любил холод и не обладал терпением, которого требовали эти занятия. Тем не менее, когда он был ребенком, Бену время от времени удавалось уломать его и вместе пойти на предрассветную утиную охоту с Тором и Тэпом. Во время одной из таких вылазок, когда Джеку было лет десять, он наконец сумел застрелить утку. Его отец бурно радовался первой добыче сына, улюлюкал и вопил, когда Тор принес птицу и уронил у его ног. Бен подобрал утку, раздвинул ее перья, обнажая рану, и взволнованно поманил к себе Джека. Когда Джек наклонился, чтобы взглянуть поближе, Бен ухватил сына за шиворот и ткнул его лицом в окровавленную тушку – этакий охотничий ритуал посвящения.
Я перекатилась на бок, чтобы лежать лицом к Джеку. Он был не мастак в языке эмоций, но выражение его лица было полно любви.
– Ты готова? – спросил он.
Да кто мог бы быть к такому готов? – подумала я. И ответила:
– Готова.
Когда мы вошли в кухню, все в ней выглядело более-менее так же, как и всегда, однако в воздухе висела тревожная тишина. Мы с Джеком были настороже, наши ноздри и уши вздрагивали, как у кроликов. Прислонившись к разделочному столу, в кухне стояла Лили. Она была все такой же худой и сдержанной, но в ней ощущалась и какая-то новая свирепость. Жилистые руки были скрещены на груди. Это была ее кухня, ее дом, ее семья. Теперь я была на ее территории, и здесь действовали новые правила. Когда Лили увидела Джека, ее лицо смягчилось, и она улыбнулась, раскрывая объятия. Джек шагнул вперед, чтобы обнять мать. Лили в это время смотрела на меня через его плечо. Взгляд этот нельзя было назвать недобрым, но он четко дал мне понять, что Джек был ее до того, как стал моим. И что она ждала меня, ждала этой встречи. Вероятно, это будет ее максимальное сближение с противником; ее единственная возможность сказать свое слово.
В этот момент в электрощите моего мозга словно замкнулась новая цепь, внезапно осветив Лили совершенно новым светом. До сих пор я видела ее только глазами Малабар: как обычную женщину, удерживавшую при себе выдающегося мужчину, не давая ему вести ту жизнь, которой он был достоин. С детства я рассматривала Лили как персонажа, созданного моей матерью, – книжницу, простушку, практичную и скучную до зевоты. Но теперь она стояла передо мной, грозная и устрашающая, как преисподняя. Это была женщина, которая пережила лимфому Ходжкина, бесплодие, а теперь и супружескую измену. Тогда, на острове Харбор, я ошиблась: Лили в этой истории была не Мелани Уилкс. Она была Скарлетт О’Хара. И не собиралась сдаваться без боя.
Когда муж Лили, с которым она прожила сорок пять лет, объяснил ей, что у него давно тянется роман с моей матерью – женщиной, которую она считала подругой, – и он желает его продолжить, Лили молниеносно развеяла эту картинку, дернув за поводок так свирепо, что он немедленно оказался у ее ног. Бен вырос в этом городе, в Плимуте, в штате Массачусетс, где был успешным бизнесменом, видным потомком отцов-пилигримов с «Мейфлауэра» и уважаемым семьянином. Был ли он готов отказаться от всего этого и позволить вывалять свое доброе имя в грязи?
Как оказалось, не был.
Я все еще не понимала, насколько много известно Лили о моем участии. Все ли Бен рассказал ей? Как часто Лили восстанавливала в памяти моменты из прошлого? Четырнадцатилетнюю меня, организовавшую экспедицию за клэмами днем после того первого поцелуя; пятнадцатилетнюю меня, которая несчетное число раз хватала их обоих за руки и тащила к двери на вечернюю прогулку; шестнадцатилетнюю меня, участвовавшую в создании их книги о приготовлении дичи; меня в семнадцать, меня в восемнадцать, девятнадцать, двадцать, искусно и всей душой принимавшую участие в этой тайной связи. Подсчитывала ли Лили все эти послеобеденные прогулки? Говорили ли ей, что я встречалась с Беном и Малабар в «Интерконтинентале» за коктейлями, пока училась в колледже? Определила ли она во мне автора той кампании по рассылке фальшивых писем?
А теперь я должна была стать женой ее сына. Лили знала, что я люблю Джека – я была в этом уверена, – но она понимала всю глубину материнского влияния Малабар и, несомненно, видела то, что еще оставалось невидимым для меня.
Мое сердце билось так быстро, что казалось, будто к моей груди пришпилен один из Беновых голубей.
– Кому нужно выпить? – спросил мой будущий свекор.
Выпить нужно было всем.
Напитки были разлиты, выпиты и снова разлиты: текила для Лили, пиво для Джека, красное вино для меня. Бен смешал себе джин с тоником – я никогда не видела, чтобы он пил его прежде, но оказалось, что это его любимый коктейль. Почему он никогда не употреблял его при моей матери? Потому что Малабар презирала джин.
На ужин ожидалось любимое блюдо Джека, новоанглийская классика – сваренные на пару лобстеры с кукурузой. С этой целью на плите грохотала крышкой громадная кастрюля с порцией кипящей воды на пару дюймов от дна. Бен выхватил из кухонной раковины четырех здоровенных лобстеров, по два в каждую ручищу. Лили сняла крышку, и они отправились в кастрюлю. Бен с грохотом прихлопнул крышку и около минуты силой удерживал ее на месте, прижимая трепыхавшихся лобстеров, пока горячий пар не угомонил их навеки. Тем временем Лили вынула из духовки раскаленную чугунную сковороду и выставила ее на плиту. Плеснула в нее растительного масла и отмерила чайную ложку соли, потом влила свое приготовленное по особому рецепту жидкое кукурузное тесто, которое с шипением встретилось со сковородой. Этот рецепт, передававшийся из поколения в поколение в семье Лили, был опубликован в одной из колонок «Готовим заранее».
Мы уселись за маленький прямоугольный стол в кухне. Бен занял свое обычное место во главе, Джек – напротив него, на встроенной скамье под окном, обтянутой кожей. В результате мы с Лили устроились друг напротив друга. Нас разделяло самое небольшое расстояние, всего-то пара десятков сантиметров; она оказалась достаточно близко, чтобы при желании размахнуться через стол и ударить меня.