льше, чем любой из моих знакомых. Кроме того, я считала всякую ерунду вроде выбора оттенков белого для скатертей, создающих неоправданно сильный стресс. На Малабар можно было положиться по части изысканности решений, и я с облегчением отказалась от роли той, кто будет их принимать.
Малабар помахала нам со своего возвышения.
– Это, блин, невероятно! – пробормотал Джек.
– Ренни! – воскликнула мать и вскочила на ноги.
– Мама! – Я торопливо выкарабкалась со своего места.
Джек тоже вышел из машины, но остался стоять рядом с ней, сложив руки поверх открытой дверцы.
– Малабар, – сказал он, слегка кивая и обводя взглядом происходящее. Он не шелохнулся, даже не подумал подняться на три ступени и поздороваться с ней как следует. Именно тогда я осознала, что его мантра «можно понять, но нельзя принять» не относилась к Малабар, которую он теперь от души презирал. – Похоже, вы даром время не теряете.
Я взбежала по ступенькам к матери, жаждая защитить ее от завуалированных оскорблений Джека. Мы надолго заключили друг друга в объятия.
– Полагаю, вам нужно будет обменяться новостями, – сказал Джек, по-прежнему опираясь на машину.
– Что все это значит, мам? Что происходит?
– Просто решила устроить дому и территории подтяжку лица перед твоим знаменательным днем, – ответила она, отступая на шаг, чтобы хорошенько меня рассмотреть. – Я так рада, что ты здесь, золотко! Я так по тебе скучала! – Она снова обняла меня. – Ну, что, ты готова к большой экскурсии?
Я повернулась, чтобы посмотреть, присоединится ли к нам Джек, но он уже направлялся к гостевому дому. Ему предстояло прикинуть, как разместить друзей, которым предстояло провести здесь неделю, предшествующую нашей свадьбе. Мой жених не желал участвовать в нашем родственном воссоединении.
– Ты, наверное, обратила внимание на новый гравий, – проговорила мать. – Три тонны камня!
– А что случилось с «отметим скромно»? – поинтересовалась я.
Малабар рассмеялась и пожала плечами.
– Ой, ты же знаешь, «скромность» на самом деле совершенно не в моем стиле. Кроме того, мне показалось, что так будет веселее. На твой великий праздник жадничать не стоит. К тому же это предлог, чтобы расширить список гостей и повидаться с друзьями. Пойдем, я тебе все покажу.
Следующие полчаса мы обходили участок, Малабар показывала мне все, над чем шли работы: растения и кустарники, которые порекомендовал ландшафтный дизайнер; раздвижные двери, которые предстояло заменить; новый архитрав; навес, более насыщенно-синий, чем прежний, серо-голубой. Войдя в дом, мы смотрели фотографии мебели для террасы, варианты арочных шпалер, образцы складных белых деревянных стульев. Когда мать принесла меню и фотографии цветочных украшений, чтобы я их рассмотрела, я дала задний ход.
– Давай дождемся Джека, – сказала я, растерявшись от обилия информации.
– А что, у Джека есть твердые убеждения насчет бутоньерок?
– Твоя взяла, – уступила я. – Но все же давай пока немного притормозим. Я ведь только что приехала. Я благодарна тебе за все, что ты делаешь, но… ну… просто всего этого много. И так неожиданно… – заметив разочарованное выражение на ее лице, я добавила: – После визита к Саутерам у меня совсем сил не осталось.
– Нет проблем. Если тебя это порадует, то все это планирование замечательно меня отвлекало, – голос матери слегка дрогнул, и она сжала челюсти, чтобы не дать вырваться эмоциям. – Ладно, сегодня – никаких решений.
– Спасибо!
– Может быть, тогда займемся чем-нибудь приятным? – предложила она. – Например, поговорим о платье?
Перспектива показать Малабар фотографии моего свадебного платья вызывала у меня волнение и заставляла нервничать. Казалось, мою мать совершенно не озаботило фиаско с бутиком в Ла-Холье. По телефону я говорила ей, как мне было стыдно, что я так простодушно доверилась владелице магазина, какой легковерной и униженной чувствовала себя из-за того, что меня надули. Мать, похоже, это не заинтересовало, моя душевная травма из-за платья казалась ей, как я понимала, сущей ерундой по сравнению с ее разбитым сердцем. Теперь же, пока мы поднимались по лестнице и шли к ее спальне, я осознала, что, должно быть, недооценила интерес матери к этому платью. Не забыла ли я сказать ей, что ситуация разрешилась и я нашла точно такое же в свадебном мегасалоне в Лос-Анджелесе? Кажется, не забыла, но я не была в этом уверена.
– Фотографии моего платья остались в машине, – сказала я.
– Сначала главное, – отозвалась Малабар, открывая дверь в спальню. Широкий жест ее руки направил мой взгляд на кровать, вспухшую подушками. И там, на девственно-белом одеяле, был он – бархатный пурпурный футляр, открытый, являющий миру свое гипнотизирующее содержимое. Я не видела его много лет. Малабар жестом велела мне сесть на шезлонг у окна и начала рассказывать – в который раз – сказочную историю о том, как ее отец подарил его ее матери во время драматического второго предложения о браке.
Я не особенно вслушивалась в слова, потому что не могла отвести глаз от ожерелья, от того, как оно мерцало и искрилось в лучах света. Мне никак не верилось, что она наконец подарит мне его, этот украшенный драгоценными камнями ошейник, который обещала мне всю мою жизнь. Будь очень хорошей девочкой, и оно станет твоим! Я была хорошей дочерью, преданной и верной, и все же ожерелье всегда оставалось для меня недосягаемым.
Я знала, что у детей, недополучивших эмоциональной связи, как и было у моей матери с ее родителями, часто формируются привязанности к предметам, а не к людям. Малабар воспитывалась властной матерью-одиночкой, алкоголичкой, поэтому неудивительно, что собственность была для нее всем. Это ожерелье символизировало любовь ее матери. Я понимала это; более того, я сама чувствовала то же самое. Моя мать собиралась отдать мне свое самое драгоценное сокровище, и от одной мысли об этом у меня едва не взрывалось сердце. Наконец-то я получу материальное доказательство ее любви.
– Закрой глаза, – велела мать.
Я опустила веки. Услышала шорох бумаги, потом уловила нотку незнакомого земляного запаха.
– Ладно, теперь открывай. – Голос Малабар звенел от возбуждения.
Пурпурный футляр не двинулся со своего места на кровати. Растерянная, я снова сосредоточила внимание на матери. Она держала на вытянутых руках отрез ткани, роскошное полотнище свешивалось с предплечья. Это был сырцовый шелк, радужно отливавший сине-зеленым с намеками на пурпурный отблеск изнутри. Когда Малабар двигалась, краски переливались, и ткань казалась живой. Никогда в своей жизни я не видела более прекрасной материи.
– Она великолепна, – прошептала я, поднимаясь с кресла, чтобы потрогать. Глядеть на эту ткань было все равно что созерцать чудо, цвета исчезали и вновь проявлялись волнами.
Малабар выскользнула из блузки и набросила один конец ткани на плечо, заткнула складку за лифчик, а остаток перекинула через другое плечо. Получился глубокий вырез, демонстрировавший ее бронзовое декольте.
– Я представляю себе плотный лиф и юбку в пол.
Она покружилась, так что ткань оплела ее узкую талию; оттенки играли, пульсируя в вечернем свете.
А потом до меня дошло: я неверно ее поняла. Я думала, что мы пришли в ее спальню, чтобы поговорить о моем свадебном платье, но на самом деле мы были здесь, чтобы обсудить ее наряд. Возможно, моя свадьба будет ее последним шансом заставить Бена передумать.
– Это ткань из Индии. Я закажу платье, сшитое точно на меня, – продолжала она. – От него будет дух захватывать.
Она развернула веером полдесятка фотографий из модных журналов, указывая детали, которые ее восхитили.
– А основным блюдом, – продолжала Малабар, протягивая руку за пурпурным футляром, – будет это.
Она бережно вынула ожерелье и жестом попросила меня помочь ей надеть его. Я застегнула замок у нее на спине.
С ожерельем на шее и слезами на глазах она рассказала мне, как в прошлом месяце ездила в Нью-Йорк, зная, что Бен поедет туда на заседание совета директоров и остановится в «их» отеле. Но он дал Малабар от ворот поворот, когда она позвонила, и сдержал обещание, данное жене, – никаких контактов.
Когда мать взяла себя в руки, я встала за ее спиной, и мы вместе начали любоваться ее отражением в зеркале, как много раз делали прежде. Зрелище было впечатляющим. Драгоценные камни сверкали, а ткань напоминала океан, купающийся в лунном свете, взблескивающий на фоне ее кожи, точно сокровище иного мира.
Я наконец поняла: моя свадьба будет для Малабар полем битвы. Она будет не просто ошеломительной – сияющей. Она будет танцевать со всеми мужчинами и показывать Бену, что он теряет. Она будет смеяться, улыбаться и флиртовать – и стоять рядом с моим эффектным отцом во время их тоста. Она будет самой гламурной и уверенной в себе женщиной из всех присутствующих. Ее тайное оружие будет обрамлять ее шею. И я хотела, чтобы оно у нее было.
– Помяни мое слово, Ренни, – сказала мать, обращаясь к моему отражению в зеркале. – Бен Саутер не сможет глаз от меня отвести.
Глава 20
21 июля 1990 года оказался идеальным, как картинка, днем для свадьбы на Кейп-Коде. Солнце сияло; пара облачков бежала по ясному голубому небу; нежный ветерок отгонял дневную жару. Наузет-Харбор, наш театральный задник, сверкал отраженным светом. «Скифы» подпрыгивали на швартовах, рыбацкие моторки летели домой, а гребные лодки безмолвно скользили по маршам.
На втором этаже, в своей детской спальне, обряженная в кружевное белое нижнее белье и окруженная подружками невесты, я наблюдала зрелище, разворачивавшееся за моим окном, словно смотрела пьесу с первого ряда балкона. Мой будущий муж вместе с моим братом Питером и другими друзьями жениха приветствовал наших улыбающихся гостей и провожал их через ухоженную лужайку к аккуратным рядам белых стульев, стоявших лицом к свадебной арке, украшенной нежными чайными розами. За ее проемом раскинулись залив, дюны, океан и небо, складываясь в разноцветную поперечно-полосатую панораму.