Мои волосы были уложены, макияж закончен; мне оставалось только надеть платье – и буду готова к бракосочетанию. Я выглянула из окна, вытягивая шею, чтобы проверить, прибыли ли Бен с Лили, гадая, как там дела у матери, готовящейся к возвращению своего любовника. Внезапно я ощутила головокружение и, пошатнувшись, положила руку на бюро, чтобы удержать равновесие. Это заметила Кира и метнулась вниз, чтобы принести мне чего-нибудь попить. Другие подружки были заняты собственными приготовлениями – наклонялись над зеркальцами, наносили блеск для губ и сбрызгивали лаком пряди волос. Я опустилась на кровать, и кринолин юбки хрустнул подо мной.
Ренни, проснись… Бен Саутер только что поцеловал меня.
Я сидела на той же кровати, где мать пробудила меня от глубокого сна почти десять лет назад.
Память – странная штука. Сидя на этой кровати в день своей свадьбы, я соскользнула в прошлое, в тот момент, когда перестала быть дочерью Малабар и стала ее сообщницей. Но время на этом не остановилось; наоборот, оно продолжало крутиться в обратную сторону. Внезапно я почуяла в комнате Кристофера – то потустороннее присутствие, которого не ощущала много лет. А потом и Чарльза. И троих своих покойных дедушек и бабушек, еще молодых и полных энергии. Время смялось гармошкой, и призраки закружились вокруг меня, взвихряя свою древнюю пыль. Это бурление внутри меня было физическим, словно я дрейфовала в море и волны кипели подо мной. Что это было – вертиго? Свадебный мандраж? Или что-то иное?
Несколькими днями раньше я записала в свой дневник следующий вопрос: Пострадает ли мой брак с Джеком оттого, что он основан на лжи? Этот вопрос был подчеркнут. Как и цитата Рильке из сборника стихов, который Марго подарила мне на помолвку: «Все случится с тобой: совершенство и ужас. Нужно только идти: а чувства – все тут они». Я задумалась: интересно, моя мать когда-нибудь удивлялась этому примечательному совпадению – ее дочь влюбилась в сына ее любовника? Задавалась ли она когда-нибудь вопросом о мере своего влияния? Наверное, она была на это неспособна. Время исказило ее любовь, превратив в одержимость, и моя помолвка с Джеком стала для нее спасательным канатом, поддерживавшим ее связь с Беном и дарующим надежду, что когда-нибудь он, возможно, втащит ее обратно.
Если у Малабар и были сомнения на мой счет, если она и беспокоилась о моем нежном сердце, то в день моей свадьбы не высказала никакой озабоченности.
– Ты в порядке, Ренни? – спросила Кира, возвращаясь в комнату с бокалом апельсинового сока в руке.
– Да, – сказала я. Призраки исчезли. Я отпила глоток.
– Готова? – Она уже протягивала мне свадебное платье.
Я кивнула и ступила в центр его – меренгу с пустотой внутри, ждущей, пока ее наполнят. Я выдохнула, и на мне застегнули молнию, корсет сжал мою талию и заставил выпрямиться. Я встала во весь рост перед зеркалом, и Кира застегнула на моей шее одну-единственную нитку речного жемчуга.
– Идеально, – раздался голос Малабар за нашими спинами. Она стояла в дверях. – Милая, ты выглядишь прекрасно.
Я всмотрелась в зеркало и увидела то, что видела она.
Кира спустилась вниз, чтобы присоединиться к остальным гостям, оставив нас с матерью наедине. Мы сели на кровать, и она взяла меня за руку. У меня сохранилась фотография этого момента, так что, должно быть, в комнате был кто-то еще, хотя я не помню ничьего присутствия. Моя мать выглядела гламурно в своем переливающемся сине-зеленом платье, но сейчас передо мной была не неукротимая Малабар. Это была мама из моего детства, та женщина, которая утешала меня и укладывала спать по вечерам. Я почти забыла о ее существовании. Я так долго была взрослой в наших отношениях – той, кто давал советы, и утешал, и сдерживал, – что и не помнила, как это было, когда она поддерживала меня. Но теперь это снова была моя мама, обнимавшая меня, прятавшая за занавесом своих рыжевато-каштановых волос. На один краткий миг я снова стала дочерью.
Мне так страшно, – подумала я, но вслух не сказала. Вместо этого вдохнула ее запах и позволила себе почувствовать себя в безопасности. За теми духами, которые она нанесла на шею, чтобы завлекать Бена, я чуяла стручки ванили и тапиоковый пудинг – ароматы детства, которые освещали синоптический путь моему мозгу и говорили мне, что все будет хорошо.
Спустившись на первый этаж, я взяла под руку отца. На нем были серые легкие брюки и светлый пиджак с бледно-розовой розой, приколотой к лацкану.
Время пришло.
Он зажал мою кисть между своим предплечьем и теплым боком, и мы вместе вышли на веранду, а оттуда на лужайку. Мое платье, шелестя, встретилось с травой, одна сатиновая туфелька немного ушла каблуком в землю. Мы оказались лицом к подъездной дорожке, на противоположной от океана стороне дома. Все последующее было отрепетировано накануне: мы остановились и стали ждать сигнала: вступления струнного квартета. Справа от нас, за углом и дальше, скрытые от наших взглядов, сидели гости. Те, кто сейчас не выворачивал шеи, стараясь первым увидеть наше появление, вероятно, смотрели в сторону порта, который был всего прекраснее в это время дня, когда подмигивал на послеполуденном солнце. Был тот золотой час, когда катера охотников за лобстерами возвращались к Сноу-Пойнту, а за ними тянулись стаи чаек, дожидавшихся, пока за борт начнут бросать приманку. То, что не успевали поймать чайки, опускалось на песчаное дно пролива и становилось ужином для мародеров нижнего яруса – всей этой энергичной незримой жизни.
Зазвучал «Свадебный марш».
Мы сделали всего пару шагов вперед, после чего отец остановил меня и наклонился поближе. Это был неизбежный момент, когда отец ведет дочь к алтарю, – момент, о котором я никогда не мечтала, потому что мой отец не отличался традиционностью: не из тех он был отцов. Когда я была подростком, в моих отношениях с мальчиками он больше всего волновался не о происходящем на заднем сиденье, а о том, не забывала ли я пристегивать ремень безопасности. «Семнадцатилетние юнцы за рулем – полные бестолочи, – повторял он мне столько раз, что и не сосчитать. – Конченые гребаные идиоты». Какое родительское наставление Пол Бродер способен дать мне в этот момент, я и представить себе не могла. Это наверняка не будет какая-нибудь банальность, поскольку мой отец был каким угодно, только не банальным. Это не может быть благословение, поскольку он не верил в Бога. Но я была его единственной дочерью, которая вот-вот выйдет замуж, и он остановил наше торжественное шествие не без причины. Струнные продолжали играть, маня нас выйти из-за угла и миновать точку невозврата, и красивое лицо моего отца расплылось в улыбке. Он махнул рукой в сторону своей машины, оставленной на общественной парковке сразу за участком моей матери, красной «Тойоты Камри» с кузовом «универсал», с пробегом больше двухсот пятидесяти тысяч миль – особым поводом для гордости.
– Скажи мне только одно слово, милая моя девочка, – сказал он, – и мы просто прыгнем в мою старую колымагу и поедем вместо всего этого удить рыбу.
Я рассмеялась – это же была шутка, верно? – и вот мы уже оба хохочем, что, несомненно, и входило в намерения отца. И мы все еще продолжали хохотать несколько шагов спустя, когда вышли из-за поворота туда, где две сотни голов синхронно повернулись, чтобы приветствовать нас. Все эти лица были освещены вечерним солнцем. Каждое из них сияло счастьем при взгляде на нас – даже лицо Лили. Марго улыбнулась, внушая мне уверенность, и я крепко стиснула в руке ее кружевной платочек – мое «что-то взятое взаймы». Да и какие были причины ощущать в тот день что-то, кроме радости? Смеющаяся невеста, молодая и красивая, под руку с бравым отцом; красивый жених, ждущий в отдалении. Воодушевленная всей этой любовью, я почувствовала, как меня наполняет облегчение. Призраков и след простыл. Все будет хорошо.
После церемонии все мы разбрелись по лужайке, двигаясь к гостевому дому, где ждали нас шампанское, бар со свежими моллюсками и другими деликатесами. Сопровождающие невесты позировали для официальных фото в портретном стиле, а потом устремлялись к краю участка, под сень дерева с круглой кроной, под которым я провела столько вечеров в ожидании Малабар и Бена. Мы стояли спиной к океану, даря гостям этот красивый вид, пока они старательно формировали ряды, и мой отец, сам того не желая, был буфером между моей матерью и Саутерами. Я осушила первый бокал шампанского в два больших глотка и смаковала приятное ощущение, когда оно стекло вниз, в ноги.
На фотографиях мы были сплошь улыбки и узкие бокалы с шампанским. Не осталось ни единого честного снимка, который показал бы, как мать жениха бросает убийственные взгляды на мать невесты или как мать невесты пожирает глазами отца жениха. Все вели себя примерно, и, казалось, не происходило ничего необычного. Банкет был гурманским пиршеством из ледяных черристоунов, пухленьких солоноватых устриц, свернувшихся розовых креветок размером с большой палец.
Однако свадебный альбом запечатлел метаморфоз. В какой-то момент между самой церемонией и последовавшим за ней банкетом моя мать, должно быть, тайком ускользнула за ожерельем. На фотографиях Малабар, сделанных во время церемонии, она выглядит безупречно, такая же сдержанная, как ее кумир, Джеки Онассис, этакая скромница в белых перчатках и жакете, создающем ансамбль с платьем. А на фото, последовавшем за официальной частью вечеринки, Малабар обернулась экзотическим созданием, которому придавал сил волшебный талисман. Исчезли перчатки и скромный жакет, скрывавший ее фигуру. На этих фото Малабар с голыми плечами, осиянная всеми этими сверкающими рубинами, изумрудами и бриллиантами. Из гусеницы в бабочку. Она была самой ослепительной женщиной среди всех.
Когда приблизился вечер и небо окрасилось в густой пурпурный цвет, свадебная вечеринка и гости переместились с передней лужайки под девственно-белый навес, устроенный позади гостевого дома, где подали ужин и поднимали тосты. Началась музыка, и, естественно, мы с Джеком первыми вышли на танцпол, танцуя под свою песню, «Я смотрю только на тебя». В этот самый важный день нашей жизни мы провели вместе лишь считаные минуты. Наша свадьба была великим событием, но я – как