всегда – изголодалась по моменту контакта с Джеком, которого не так легко было добиться в этот день.
Нашу пару разбил мой отец, который, кружа в танце, увел меня от Джека, теперь танцевавшего с Лили. Она щеголяла в платье цвета примулы и туфлях в тон, ее волосы ради такого случая были уложены в парикмахерской. С каждой песней все новые гости присоединялись к нам на танцполе. В какой-то момент я решила передохнуть и понаблюдать за происходящим со стороны. Со своего места за свадебным столом я смотрела, как мой отец заключает в объятия мою мать, и дивилась тому, что вид их вдвоем наполняет меня тоскливым томлением и теперь, через двадцать лет после их развода.
Рядом сновал Бен со своей женой.
И тогда это случилось.
Мои родители встретились с Беном и Лили посреди танцпола и – хоп! – Бен и мой отец поменялись партнершами. Бен взял за руку мою мать. Мой отец – Лили.
Я затаила дыхание; я знала, что этот момент наступит, еще тогда, когда Лили наложила на него запрет во время нашего ужина с лобстерами несколько месяцев назад.
Мой отец сам решил разбить пару моего свекра? Или его подговорила Малабар? Или это просто получилось естественно, как перемена в трели жаворонка?
К моему облегчению, Лили вышла из этой ситуации с достоинством. Не стала ни возражать, ни устраивать сцену, ни метать в Бена упрекающие взгляды. Вместо этого она сосредоточилась на моем отце, заняв его беседой, пока они танцевали; ее глаза смотрелись неестественно огромными за очками в розовой оправе.
Что до меня, я не могла оторвать взгляда от матери и Бена. Они прижались друг к другу щеками, обменивались словами, произносимыми горячим шепотом на ухо друг другу; лица сияли от счастья, пока они наслаждались летящим фокстротом на фоне вечности.
Часть III
И пришел день, когда риск остаться бутоном стал страшнее, чем риск расцвести.
Глава 21
На медовый месяц мы с Джеком поехали в Новую Шотландию, провинцию Канады. Это продолговатая полоса земли, расположенная на Восточном побережье и почти полностью окруженная водой: заливом Фанди, проливом Святого Лаврентия, Атлантическим океаном. Поселились на острове Кейп-Бретон в величественном отеле, стоявшем на отвесном берегу с панорамными видами на мыс Смоуки и берега Ингониш-Бич. Джек тщательно расписал всю поездку, планируя ежедневные приключения, в числе которых был поход по туристической тропе Кэбот, посещение исторических достопримечательностей и лучших ресторанов провинции. Он позаботился и о простом досуге, тихих моментах, когда мы читали и прохлаждались в номере, ходили на массаж и наслаждались коктейлями на патио. Каждый вечер на закате волынщик в клетчатом килте маршировал вверх по зеленому холму и дул в свою волынку, извлекая из нее звуки, такие же меланхоличные и неземные, как китовые песни.
И именно там, во время этих идиллических каникул в Канаде – где дни следовало не проскакивать впопыхах, а неторопливо вкушать, – мной овладело странное беспокойство. Самые банальные решения загоняли меня в угол. Что я хочу на ужин – мясо или рыбу? Я не могла решить. Волосы убрать или распустить? Не знаю. Пойдем пешком или поедем на велосипедах? Понятия не имею. Я хотела спать. Казалось, что при принятии любого несущественного решения я могу сделать неправильный выбор и навсегда захлопнуть для себя какую-то дверь, отказаться от какой-то своей другой жизни. А главное, я чувствовала себя обессиленной – это был симптом, за который мы с Джеком цеплялись, наименее пугающая эмоциональная проблема для открытого обсуждения в наш медовый месяц.
– Ну, конечно, ты устала, – говорил мне Джек. – И как могло быть иначе? Я тоже устал. Мы только что провели недельный праздник для всех наших друзей, увенчав его свадьбой на две сотни гостей.
Я жадно вдыхала его объяснения, когда он их выдыхал – форма искусственного дыхания изо рта в рот, интимного спасения. То, что говорил Джек, звучало логично: у меня был послесвадебный отходняк, наступивший после сумасшедшей растраты энергии.
Но в дневнике я мучительно пыталась описать притупление эмоций, пресный вкус еды, потускнение красок, и мысли мои были неясными. Писала, что как будто маленькое облачко нависает над моей головой, блокируя солнечный свет и тепло. Пыталась понять это странное ощущение мрачности, стабильное, но вроде бы безобидное присутствие, скорее раздражающее, чем угрожающее. Однако, стараясь изучить его, я всякий раз обнаруживала, что никак не могу взглянуть ему в лицо. Как крылья собственного носа, моя растущая грусть была и постоянной, и периферийной.
В последнюю ночь нашего медового месяца мне приснился кошмар. В нем мой брат Кристофер вырос, превратившись в молодого мужчину, и ждал меня у ручья позади отцовского домика в Ньютоне. Он манил меня к себе с того самого места, где, как я знала, мои родители развеяли его прах. Моему брату нужно было сообщить мне нечто срочное, но, переполненная возбуждением и радостью от встречи с ним, я обняла его, не зная, что делать этого нельзя. Тело Кристофера мгновенно стало жидким и стекло обратно в ручей, тут же потемневший и взбурливший. В стороне к дереву, закрывая глаза руками, прислонилась моя мать. Она не хотела на меня смотреть. Я проснулась, отяжелевшая от чувства вины, понимая только, что подвела ее.
Пока мы с Джеком собирали вещи, готовясь к отъезду домой, я то и дело возвращалась мыслями к утру после нашей свадьбы. Мать отвела меня в сторонку, кипя радостным волнением после танца с Джеком, жаждая рассказать мне, что́ он шептал ей на ухо.
– Мама, пожалуйста! Ты должна перестать рассказывать мне эти вещи, – попросила я.
Мать посмотрела на меня так, будто я ее ударила.
– Почему? Я думала, ты за меня порадуешься.
– Я больше не могу быть твоей сообщницей, мама, – объяснила я. – Я замужем за сыном Бена. Ты что, не понимаешь? – и стала говорить, что ей лучше обратиться к Бренде или какому-нибудь другому человеку, у которого не так много стоит на кону в личном плане. – Право, мам, прости меня, но я больше не могу это делать.
Видя шок на лице матери, я смягчила тон и объяснила, что измотана чувством вины, что мне нужно начать свою жизнь с Джеком с чистого листа. Одно дело было лгать ему в прошлом; продолжать делать это и дальше было бы куда более непростительно. Я уже не ребенок.
– Мам, я замужем за Джеком. Лили – моя свекровь, – сказала я, отчетливо выговаривая каждый слог.
– Я не дура, Ренни. Прекрасно знаю, за кем ты замужем, – отрезала мать, принимая оскорбленный вид. – Я же не прошу тебя кого-нибудь убить. Просто пыталась сказать тебе нечто приятное. Ладно, забудь!
– Прости, мама, – снова умоляюще повторила я. Не хотелось уезжать в свадебное путешествие, напоследок поссорившись с ней. – Пожалуйста, просто пообещай, что не станешь говорить мне, если вы двое начнете все сначала. Я не хочу знать. Честно, вот вообще не хочу. Не могу.
Поначалу я чувствовала себя освобожденной от бремени, которое таскала на себе с четырнадцати лет. Наконец-то моя роль в эмоциональном смертельном номере, который представлял собой роман матери с Беном, была отыграна до конца. Я занималась жонглированием тарелочками так долго, что теперь, когда весь этот фарфор наконец лежал, разбитый вдребезги, на полу, я чувствовала по большей части облегчение. И все же мне приходилось быть бдительной. Я не могла скатиться к прежним привычкам. Малабар была моей сиреной и умела завлекать меня снова и снова. Разумеется, в глубине души я умирала от любопытства, желая знать, что шептал Бен моей матери во время их запретного танца на моей свадьбе. Предложил ли он ей встречаться? Умолял ли дождаться его? Я уже ужасно скучала по Малабар и нашим откровенным разговорам. Я шла по ее стопам так долго, что не была уверена, смогу ли когда-нибудь находить свою дорогу без них.
После нашего медового месяца я привезла это облачко с собой в Сан-Диего, где оно разрасталось надо мной на протяжении нескольких месяцев. Я не столько печалилась, сколько чувствовала себя лишенной привычного спектра эмоций. Любое ощущение казалось приглушенным – достижения на работе, удовольствие от пищи, расстройство из-за неприятностей, постигших друзей. Меня не хватило даже на возмущение, когда наша страна развязала первую войну в Персидском заливе, как и на адекватное сострадание к коллеге, муж которой пристрастился к наркотикам. В графике моих чувств радость и печаль максимально приблизились к медиане. Мне было трудно сосредоточиться на любой работе и неинтересно вести дневники – а ведь я делала это со своих тринадцати лет.
На первый взгляд жизнь казалась нормальной. У нас с Джеком был широкий круг друзей, упорядоченная система работы и развлечений, которые включали организацию больших званых вечеров и поездки через границу, в городок к югу от Тихуаны, где находился очаровательный отель, угнездившийся в боку утеса с видом на Тихий океан. Мы резервировали большой стол в гостиничном ресторане, пили свежеприготовленную «Маргариту», жадно поедали домашние кукурузные чипсы, которые подавали там с соусом сальса, щедро приправленным халапеньо, и ярким гуакамоле с крапинками кинзы. Оркестр мариачи мурлыкал песни в минорных тональностях в ускоренном темпе, отчего их печальные тона начинали звучать весело, и наша разбитная компания подпевала Bésame Mucho и Cuando Calienta El Sol, перекрикивая друг друга. Мы болтали в основном ни о чем, о местных сплетнях и спорте, пока мы не поддавались гипнотическим переборам волн внизу, с желудками, набитыми карне асада[25], с головами, из которых все мысли вымыла текила. Но именно здесь, окруженная друзьями, яркими вкусами и живой музыкой, я чувствовала себя наиболее одинокой. Словно наблюдала за собой сверху, неспособная понять, почему эти люди вокруг меня так счастливы.
Что касается Джека, женитьба определила в нем что-то, казалось, вымостив длинный отрезок шоссе впереди, по которому мы могли бы лететь с крейсерской скоростью до конца жизни. Когда Джек глядел вдаль, все эти верстовые столбы – наши тридцать, сорок, пятьдесят и так далее – умиротворяли его разум. Мой все и всегда планирующий новоиспеченный муж уже вообразил и мог четко расписать весь наш путь до самой пенсии. Мне было двадцать четыре года; защищенность пенсионных накоплений была последним из того, что меня волновало. Я хотела свернуть с шоссе на проселки, где можно было бы исследовать и разведывать, находить укромные лужайки, заниматься сексом под звездами. Если видела в музее медальон, воображала стоящую за ним любовную историю. Если проходила на улице мимо сгорбленной старухи, гадала, какое бремя давит ей на плечи. Рыдала над пассажами из романов, учила наизусть стихи. Джек был рациональным, практичным и ценил стабильность. Он был самым надежным человеком из всех, кого я знала. Но надежность ли искала я?