В то время я сблизилась с Марго. Она продолжала заботиться о моем развитии как серьезного читателя, и наши беседы о литературе стали моим спасательным кругом. По мере того как книги превращались в важную часть моей повседневной жизни, фундамент под всей ее суетой и шумом, я училась глубже вслушиваться. Марго той весной вышла замуж за моего отца в день его шестидесятилетнего юбилея, став моей мачехой и постоянной доброй силой в моей жизни. Она была первым человеком, который интуитивно догадался, что у меня серьезные проблемы. Мы поначалу не обсуждали напрямую мое растущее отчаяние. Вместо этого встречались в ее книжном магазине, где она рекомендовала в качестве антидепрессанта художественную литературу. Марго дарила мне роман за романом: «Любовь во время чумы», «Их глаза видели Бога», «Любовник», «Ярмарка тщеславия». Каждый из них рассказывал истории о том, как герои справлялись с невзгодами, неверными решениями, натиском жизни.
– Книги приходят в жизнь человека не без причины, – говорила мне Марго, вручая очередную стопку.
В то время я не до конца понимала, о чем она толкует, но жаждала бегства, ныряя в жизни персонажей и пытаясь разобраться в их мотивах и реакциях. Эти романы срывали мне резьбу своими конфликтами, декларациями и обращениями, но, кроме того, они наводили фокус на некоторые мои смутные мысли, дарили моменты ясности. Точно одержимая, я накупила библиотечных карточек и начала стихийно записывать свои впечатления о каждой прочитанной книге. На лицевой стороне каждой карточки излагала общее впечатление о книге, выписывала строки, которые мне особенно полюбились, и выделяла важнейшие темы, делая особые пометки, когда эти темы пересекались с моей собственной историей. На обороте записывала слова, которых раньше не знала, и их определения.
С подачи Марго я также записалась на семинар по литературному творчеству, который проходил в Калифорнийском университете в Сан-Диего, где в незрелых первых попытках писать беллетристику мое подсознание являло неизменную преданность Малабар. В одном из первых рассказов под заглавием «Убийца голубей» мне даже удалось создать счастливую концовку, которую, как мне казалось, заслуживала моя мать. Это был рассказ о несчастном в браке охотнике, который душит свою смертельно больную жену подушкой и таким образом освобождается, чтобы соединиться со своей великой любовью.
Днем моя психика занимала себя гротескными решениями непрекращающейся материнской драмы, но по ночам в отместку обрушивала на меня свою внушительную ярость. Мошенница. Лгунья. Дура. Голоса в моей голове были безжалостны. Следующие два года они становились все громче и громче, пока не превратились в неотвязные привидения, наседавшие на меня ежедневно, причем наиболее агрессивно – в предрассветные часы, когда моя защита была слабее всего. Я стала пить красное вино стаканами, чтобы помочь себе уснуть. Но все равно не могла подавить эти голоса. Каждую ночь просыпалась как подброшенная, ровно в два часа. И еще час, а иногда дольше, лежала не шевелясь, дожидаясь, пока закончится бесконечная петля уничижительных мыслей; они не прекращались, пока рассвет не пробивался по краям штор в нашей спальне.
Это повторялось ночь за ночью. Джек лежал на расстоянии руки от меня, забывшись мертвым сном. Иногда я хотела его разбудить, думая, что он, возможно, поймет и сможет разговорами избавить меня от этой пытки, но муж и так уже был растерян и измотан моим несчастьем. Он видел, как я не первый месяц съезжаю с катушек, и изо всех сил старался меня поддерживать. Он зазывал меня с собой на пробежки по пляжу и неутомимо штудировал статьи о физических нагрузках как лекарстве от депрессии. Нужно было, чтобы хоть один из нас спал. Я решила – пусть это будет Джек.
Все мои близкие знали, что я страдаю.
– Просто скажи мне, что сделать, – просил Джек. – Что бы ни было тебе нужно, я сделаю.
– Я проходил через это, милая, – говорил отец. – Ты у меня стойкая. Ты справишься.
– Давай позвоним моему психотерапевту, – предлагала Марго. – Она поможет.
– Не слушай ночные голоса, – внушала мне Кира по телефону. – Они делают вид, будто знают все ответы, но на самом деле понятия не имеют, о чем толкуют.
– Лекарства, – советовала Малабар. – Сильные. Эту тварь нужно выбивать кувалдой.
Но моя депрессия была еще и скучной – ею было скучно жить, скучно ее объяснять, скучно быть с ней. Мне было скучно от собственного замкнутого круга, и я была уверена, что смертельно наскучиваю всем окружающим. В конце концов, я сама это на себя навлекла, приняв ряд решений, приведших меня туда, где я оказалась: не в тот город, не в ту профессию и, вполне возможно – об этом думать было труднее всего, – к браку не с тем мужчиной. Чем так провинился Джек, чтобы посадить себе на шею эту исчерпанную до дна версию меня?
Я начала ненавидеть жизнь в Сан-Диего с его бесконечными солнечными днями и безупречно одетыми обитателями. Я скучала по неряшливой суете Нью-Йорка и начинала воображать, как буду делать карьеру в литературном мире. На моей прикроватной тумбочке старые политические журналы сменились новыми выпусками Paris Review и Granta. Могло ли такое случиться, что Джек захочет вернуться вместе со мной на восток? Мой муж был счастлив в Сан-Диего; он любил свою работу, наш дом и свой режим. Он без особой охоты сказал мне, что готов переехать, но мы оба знали, что все в нем этому противилось. Кроме того, никто из нас не мог с уверенностью сказать, что это будет его последняя жертва.
– Я не вынесу, если мне придется бросить все, что люблю, и в итоге остаться еще и без тебя, – признался он.
В конце ноября, чуть больше чем через два года от нашей свадьбы с Джеком, сердце Лили не выдержало. У нее случился инфаркт в ресторане, и она скончалась по дороге в больницу. Бен буднично сообщил об этом Джеку, и тот передал эту новость мне в такой же манере. Для меня было немыслимо остаться без матери. Так же невообразимо, как проснуться без солнца. Но Джек не развалился на части. Он не заплакал, выслушав эту новость. Лишь провел вечер в забытьи планирования, покупая авиабилеты в Бостон на накопленные мили, составляя обширный список вещей, которые нужно взять с собой, и звоня другим членам семьи, сообщая новости, заботясь об их чувствах.
Еще не успело солнце опуститься за Тихий океан, как позвонила Малабар. Я на миг замешкалась, гадая, мое ли это дело – говорить ей о смерти Лили. А потом эти слова сами высыпались из меня.
– Я уже знаю, Ренни, – сказала она. – Бен позвонил мне первой.
Я задумалась, правда ли это, что Бен позвонил моей матери раньше, чем связался с Джеком или его сестрой. Наверное, Малабар просто хотелось в это верить. Потом сказала мне, что решила не присутствовать на похоронах Лили. Неужели она действительно думала о том, чтобы пойти?
Я видела, как в соседней комнате расхаживает в тихой печали Джек. Голос моей матери в трубке был сдержанным, но под этой сдержанностью я улавливала вибрирующий гул надежды. Малабар вскоре будет встречаться с Беном. Этот роман, родившийся из поцелуя десяток лет назад, потенциально мог наконец принести плоды. Возможно, она наконец получит жизнь, о которой всегда мечтала.
Я подумала о героине «Ярмарки тщеславия», Бекки Шарп, которую легко было бранить за голые амбиции. На карточку, составленную для этого романа, я выписала следующую цитату: «Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет сердце?» А рядом приписала: Малабар. Несмотря на все ее недостатки, моя мать была женщиной, которая точно знала, чего хотела, – чего никогда нельзя было сказать обо мне. Следующей цитатой была такая: «Разве в жизни всякого из нас не встречаются коротенькие главы, кажущиеся сущим пустяком, но воздействующие на весь дальнейший ход событий?» И рядом: Поцелуй.
Мы с Джеком прибыли в Плимут на следующий день. Стоял типичный новоанглийский осенний вечер, холодный и влажный; деревья голые, ландшафт – все оттенки серого. На подъездной дорожке было полно машин, а когда мы открыли дверь, из дома на нас пахну́ло мокрыми пальто и запахом готовящегося рагу. Пара митенок цвета ржавчины торчала на крючках вешалки при входе, и Джек повесил наши парки поверх них. Под каждым крючком были инициалы одного из членов семьи Саутеров, выведенные неровным детским почерком. С самого раннего детства мой муж жаждал порядка.
В дом непрерывно вливался и вытекал из него ровный поток соседей и друзей; были и несколько вдов из разных частей города. Они крепко пожимали Бену руки или приобнимали его за плечи и качали головами, произнося слова соболезнования. На столах стояли кастрюли с рагу и пироги, в корзинке лежали визитные карточки, вазы были полны срезанных цветов, оживлявших красками углы. Обилие соболезнований демонстрировало любовь к Лили и коллективное мнение о том, что Бен пропал бы без своей жены, с которой прожил почти пятьдесят лет.
Когда последние гости покинули дом, Бен обратил внимание на нас, свою семью.
– Как насчет выпить? – спросил он.
Никто не возражал. Просто так принято было заканчивать дни. Нас осталось всего четверо – Бен, я, Джек и сестра Джека, Ханна, и эту компанию периодически (и к нашей радости) разбавляли братья Бена и их жены, которые занимались разными аспектами приготовлений к похоронам. Бен смешал нам коктейли и, раздав их каждому, поднял бокал, чтобы выпить за свою покойную жену. Я уже не помню, что он говорил, помню только, что его речь была доброй и будничной, без малейшей тени романтики или ностальгии.
– Скоул! – проговорили мы в унисон любимый тост Лили. Чокнулись бокалами.
Бен попробовал свой джин-тоник и скривился.
– Вот ведь гадость богомерзкая! – сказал он и продолжил пить мелкими глотками.
Джек с Ханной припомнили семейные экспедиции: походы с рюкзаками по Вайомингу и Монтане, сплав по горной реке и другие приключения, которые подчеркивали, с каким энтузиазмом их мать всегда поддерживала потребность Бена в охоте и рыбалке.