Свадьба Бена и Малабар состоялась на территории моей матери, меньше чем в пятидесяти футах от того места, где три года назад поженились мы с Джеком. Их гости, которых было около двадцати пяти, присутствовали и на нашей свадьбе, в том числе братья Бена с женами, сводный брат моей матери с семьей и несколько близких друзей. Я так поняла, что большинство гостей знали об их романе, но при этом полагали, что являются единственными посвященными в тайну. Священник из Плимута был близким другом обоих семейств. Он читал надгробную речь на похоронах Чарльза. Интересно, он тоже знал? – задумалась я. Я обводила взглядом собравшихся, пытаясь угадать союзников – тех, кто радовался за Малабар и печалился по Лили.
Бен стоял по одну сторону от преподобного, мы с Джеком – шафер и посаженая мать – по другую, спиной к заливу. Пока ждали невесту, я изучала выражения лиц гостей; одни улыбались, другие были мрачны. Затем появилась Малабар, выйдя из раздвижных дверей, сияющая в костюме от Шанель цвета слоновой кости, сжимающая в руках букет светлых цветов. Она спустилась с террасы и двинулась по проходу меж рядами гостей к своему будущему мужу. Я никогда не видела у матери более счастливого лица.
За ее спиной стояла сестра Джека, по лицу которой безостановочно текли слезы.
Словно ощутив столкновение моих противоречивых эмоций, Джек наклонился ко мне и пошутил:
– Ты уже думала о том, какими теперь до конца нашей жизни будут Благодарение и Рождество?
Я засмеялась. Ситуация была совершенно абсурдная: наши родители завязывали узел в то самое время, когда развязывался наш. Мы еще никому не сказали; мы едва признавались в этом даже самим себе. И по-прежнему любили друг друга.
Когда родители произнесли свои «согласен – согласна» и поцеловались, наши жизни претерпели трансформацию. Моя мать стала мачехой Джека. Мой свекор стал моим отчимом. А Джек навсегда сделался моим сводным братом.
Потом, во время банкета, я осушила два бокала вина раньше, чем начали разносить закуски. Мы с Джеком вручили родителям свой подарок – сочинили новый текст для песни «Я сам себе дедушка». В оригинальной версии рассказчик женится на вдове, у которой есть взрослая дочь. Когда его отец женится на этой девушке, рассказчик становится дедом самому себе. В своей версии мы сетовали на привкус инцеста, пусть сколько угодно ошибочный, который, как мы знали, будет теперь преследовать нас до конца жизни. Песня была принята на ура, и наша семья приветствовала ее одобрительным ревом; капля юмора в происходящем была воспринята всеми с облегчением.
– Как вам кажется, ваша жизнь – действительно ваша собственная? – спросила доктор Б. во время одного сеанса.
– Я даже не уверена, что понимаю, что́ это означает, – призналась я. Меня все сильнее раздражали наши дискуссии. Мой брак разваливался; я работала помощницей члена местного законодательного собрания и была на пути к тому, чтобы стать бюрократом, которым быть не хотела; жила в городе, в котором чувствовала себя изолированной и непонятой. Я жаждала более осмысленной жизни, но не могла даже приблизительно сформулировать, что имею в виду. Меня тиранило желание оказаться где-то в другом месте, я захлебывалась чувством вины при мысли о расставании с Джеком.
– Это означает, что человек осознает свои чувства и сам выбирает тот путь, которым идет.
Я уперлась взглядом в кубик янтаря, стоявший на ее столе, в замурованное в нем насекомое. Наступив в каплю древесной смолы, как скоро осознало оно свою ошибку? Никаких признаков борьбы не было заметно; все его ножки располагались совершенно симметрично. Глупый жучок, – думала я.
– Вы еще здесь? – окликнула доктор Б.
Я была здесь, но едва-едва.
Пыталась мысленно представить то, что было для меня важно. Какой была та жизнь, которой я хотела жить? Я думала о книгах, о близких друзьях, о беседах, нацеленных на большие жизненные вопросы. Это были те вещи, к которым я была по-настоящему неравнодушна. Не вопросы местной политики, не футбольные матчи по вечерам в понедельник, не пляжная культура Южной Калифорнии… Моргнула. Я это сделала! Каким-то образом мне удалось пройти сквозь зеркало и на мгновение вообразить ту жизнь, что была для меня желанна. Оказывается, мысленно увидеть ее было не так уж и трудно.
Я сидела на антидепрессантах – с переменным успехом – примерно полгода к тому моменту, когда доктор Б. совершила смелый шаг и решила добавить к моему меняющему настроение коктейлю литий. Этот препарат обычно применяют для лечения биполярного расстройства, объяснила она, но ей удавалось добиться успеха и с пациентами вроде меня, которые не давали адекватной реакции на традиционное лечение.
Когда этот новый препарат попал в мой организм, результаты были быстрыми и мощными. Это уже было скорее цунами, чем просто волна. Все выше, выше и выше поднималась я, словно формирование волны-убийцы засосало в себя целый океан. На ее гребне мое зрение не ограничивалось собственной жизнью. С высоты птичьего полета я обозревала не только саму себя, но и, как мне казалось, все человечество – и не видела ничего, кроме тщеты и отчаяния. После пары недель на литии я стала думать о самоубийстве, представляя в точнейших подробностях все способы, которыми могла бы убить себя. Привлекательным вариантом казались таблетки, легкодоступным и вроде бы не слишком ужасным; вот только я не имела представления, что и в каком количестве надо принять. Мне понравилось представлять себе зрелищный бросок с моста или крыши здания, но мысль о том, что какому-то бедолаге придется соскребать мои кровавые ошметки, была нестерпима. Под конец моим воображением завладел пистолет Джека, который он держал в ящике своей тумбочки. Я пристрастилась брать его в руки, укладываясь в пустую ванну. Мне нравилось ощущать его холодную тяжесть в ладони.
В итоге именно суицидальные мысли подтолкнули меня к неожиданному поступку. Получив «добро» доктора Б., я перестала принимать все лекарства от депрессии и составила план на жизнь: перееду в Нью-Йорк и попытаюсь войти в литературный мир. Мы с Джеком попробуем наладить дистанционные супружеские отношения. Мне пора было начать погоню за собственной жизнью и найти путь, уводящий от разбитого корабля.
Я до сих пор помню, как выбралась из такси в Нью-Йорке и пошла к своему новому дому, к этой странной новой жизни, точно в замедленной съемке. Я сняла квартиру, которую в глаза не видела, взяв ее в субаренду у знакомой другой знакомой. Она находилась в доме на Лексингтон-авеню, в Мюррей-Хилле, в закоулке, прилегавшем к ресторанчику «Карри на бегу», сразу над багетной мастерской. Сигналили машины. Решительно шагали пешеходы. Прямо на моем крыльце сидел, скрестив ноги, бездомный, рядом с ним – кошка с выводком котят, одного из которых я потом взяла себе.
Стала подниматься по лестнице, волоча за собой единственный большой чемодан. Добравшись до лестничной площадки третьего этажа и стоя перед своей дверью, глубоко вдохнула. Всунула ключ в замочную скважину и повернула его; замок щелкнул и открылся. Я толкнула дверь, и она распахнулась. С того места, где я стояла, можно было одновременно увидеть почти все сорок шесть квадратных метров моего нового дома. Первое, что почувствовала – это приятную усталость сродни той, какая накатывает, когда после долгого отсутствия сворачиваешь на подъездную дорожку. А потом едва не захлебнулась этим ощущением: я дома.
Глава 23
В первые годы брака Малабар и Бен совершали те экстравагантные путешествия, о которых она грезила: медовый месяц в Италии, круиз вдоль турецкого побережья на арендованном паруснике, наблюдение за птицами в Южной Африке. Моя мать писала путевые заметки об их приключениях, которые печатали в «Нью-Йорк таймс» и глянцевых журналах. И Бен лучился гордостью за ее достижения. Счастливо замужняя после долгого ожидания, Малабар была готова повесить на крюк свой фартук. Она по-прежнему обожала высокую кухню, но теперь явно предпочитала питаться в ресторанах, а не готовить дома, и новоиспеченный муж был более чем счастлив угождать ее желаниям. Хотя Бен по-прежнему охотился при любой возможности, история с кулинарной книгой о дичи застопорилась. Она так и не обрела издателя, хотя, безусловно, послужила своей изначальной цели – и не только.
Их первым супружеским проектом был капитальный ремонт дома матери на Кейп-Коде, чуть ли не удвоивший его площадь. На первом этаже они пристроили хозяйскую спальню с ванной комнатой и громадную прямоугольную гостиную, специально рассчитанную вместить ценный восточный ковер, принадлежавший Бену. Одна из ее длинных стен состояла из раздвижных стеклянных дверей; на противоположной стене поначалу предполагалось выставить охотничьи трофеи Бена – все эти десятки голов, рогов, бивней и клыков, – разместив их со знанием дела. Но в итоге Малабар решила, что частям тел животных предпочитает высокое искусство, и трофеи Бена переместились в подвальное помещение, созданное специально ради этой цели.
Если собственная жизнь вызывала у Малабар чувство, близкое к эйфории, то моей она была гораздо менее довольна. Своим переездом в Нью-Йорк я поставила под удар ту уникально современную семью, которую она создала: мать и дочь замужем за отцом и сыном. По ее словам, Бен переживал за Джека и опасался, что будет реже видеться с сыном, если я не буду помогать заманивать его в гости по нескольку раз в году. Малабар не хотела, чтобы ее муж был несчастлив.
Впервые приехав в мой новый дом, мать не упустила возможности дать мне взглянуть на мою обшарпанную квартирку ее глазами. Всегда разборчивая, когда речь шла об эстетике быта, она едва успела переступить порог, как ее взгляд скользнул по углам с облупившейся краской, по электрическим розеткам цвета глины и пыльным стеклам, по одинокому светильнику в кухне, на дне плафона которого валялась пара дохлых мух.
– Я знаю, – опередила я ее. – Над ней надо поработать. Хорошенько вычистить. Нежно и ласково позаботиться.