— Ничего, к сожалению, ничего,— ответил приятным переливчатым голосом становой, играя черными бархатными бровями.— Это дикий угол — и расследование тут невозможно. Я понимаю вашу благородную печаль... Но что тут возможно сделать? Тут несколько лет назад была настоящая вендетта (он произносил «вандетта», и, видимо, это слово очень ему нравилось). И что мы могли предпринять? Такой уж обычай. Например, мы тоже могли привлечь к ответственности вас, так как вы, как сами говорите, применяли оружие против этих... м-м... охотников. Мы не сделаем этого. И что нам до этого? Возможно, это было убийство из-за прекрасного пола. Говорят, что он был влюблен в эту (он сыто шевельнул бровями) ...в хозяйку Болотных Ялин. Ничего себе... А может, это и вообще было самоубийство? Покойный был «меланхолик», х-хе, страдалец за народ.
— Но я ведь сам видел дикую охоту.
Лицо станового покраснело.
— Позвольте не поверить. Сказки отжили-с. Мне кажется, что вообще ваше знакомство с ним немного... м-м... п-подозрительно. Я не хочу наводить на вас тень. но... очень подозрительным является также то, что вы так упрямо стремитесь обратить внимание следствия на других, на какую-то дикую охоту.
Я вытащил из записной книжки обожженный листок бумаги:
— у меня есть документ, что его выманили из хаты.
Лицо станового совсем покраснело, глаза забегали.
— Какой документ? — жадно спросил он, и рука его протянулась ко мне.— Вы должны передать его следствию, и, если увидят, что он чего-то стоит, его подошьют к делу.
Я спрятал листок, такими ненадежными показались мне его глаза и эта алчно протянутая рука.
— Я сам передам его, когда и кому посчитаю нужным.
— Ну что ж,— становой проглотил что-то,— ваше дело-с, уважаемый. Но я посоветовал бы вам не дразнить гусей. Тут варварское население (и он многозначительно посмотрел на меня), могут и убить.
— Я этого не очень-то боюсь. Скажу лишь, что, если полиция займется вместо прямых обязанностей рассуждениями, сами граждане должны защищать себя. А если исполнительная власть прилагает все усилия, чтобы лишь замять дело,— это пахнет весьма неприятно и толкает людей на самые неожиданные мысли.
— Это что,— брови станового картинно поползли куда-то к волосам,— оскорбление властей?
— Боже меня упаси! Но это дает мне право послать копию с этого листка куда-нибудь в губернию.
— Дело ваше,— становой поколупал в зубах.— Но послушайте, дорогой пан Белорецкий. Надо примириться. Вряд ли даже в губернии будет приятно начальству, если оно узнает, что ученый так защищает бывшего крамольника.
Он галантно, грудным баритоном, упрашивал меня. Отец не мог бы быть таким внимательным к сыну.
— Погодите,— спросил я,— у нас что, закон, по которому либералы объявляются вне закона, оглашаются париями? Мерзавец может их убить и не нести ответственности?
— Не преувеличивайте, дорогой Белорецкий,— со спесивым самодовольством сказал красавец,— вы склонны преувеличивать страхи в жизни.
Этот неразумный самец (иного слова я не могу подобрать) считал, наверное, что смерть человека — «преувеличение страхов».
— А я вам говорю,— сказал я с запалом, — что делю надо передавать в суд, начать судебное расследование! Тут — злой умысел. Людей тут делают сумасшедшими, конечно, с намерениями. На все окрестности они наводят страх, терроризируют народ, убивают людей.
На лице станового блуждала рассудительная улыбка, он прихлебывал чаек.
— Не сто-оит, не стоит так, дорогой пане. Народ от этого становится тише. Убитый был, по слухам, не свободен от Бахусовой забавы. И, вообще, таким опасно высказывать явное сочувствие. Политически ненадежный, не достойный доверия, неблагонамеренный, аморальный, не содействующий хорошим манерам и... явный сепаратист, мужичий печальник, как говорится, рыдалец над младшим братом.
Я был разъярен, но пока что сдерживался. Мне не с руки было ссориться еще и с полицией.
— Вы не желаете вмешиваться в дело об убийстве шляхтича Светиловича...
— Упаси боже, упаси боже! — перебил он меня.— Мы просто сомневаемся, удастся ли нам его распутать, и не можем заставлять нашего следователя приложить все усилия для решения дела о человеке, который всем честным, настоящим сынам нашей великой родины был глубоко антипатичен направлением своих мыслей.
И он с очаровательной вежливостью сделал ладонью жест в воздухе.
— Хорошо. Если российский суд не хочет заставлять следователя по делу об убийстве шляхтича Светиловича, то, может, он захочет заставить следователя распутать дело о покушении на разум и саму жизнь Надей Яновской, хозяйки Болотных Ялин?
Он понимающе посмотрел на меня, порозовел от какой-то приятной мысли, хлопнул несколько раз полными, красными, влажными губами и спросил:
— А вы что тут так за нее распинаетесь? Наверное, сами воспользоваться решили? А? Что ж, одобряю: в кровати она, наверно, звучит неплохо.
Кровь бросилась мне в лицо, ноздри раздулись. Оскорбление несчастному другу, оскорбление любимой, которую я даже в мыслях не мог назвать своей, слились в одно. Не помню, что тут было дальше, как оказался в моей руке тяжелый корбач. Я просвистел глоткой:
— Ты... ты... гнида.
И потом с маху огрел его корбачом по розово-смуглому лицу.
Я ожидал, что он сразу выхватит револьвер и убьет меня. Но этот здоровый мужчина лишь ойкал. Я ударил его еще раз по лицу и потом брезгливо отбросил корбач.
Он выбежал из комнаты, рванул от меня с неожиданной скоростью и только саженей через двести подал голос: «Караул!»
Рыгор, когда узнал об этом деле, не одобрил меня, сказал, что я испортил все, что через день меня, наверное, вызовут в уезд и, возможно, посадят на неделю либо вышлют за его пределы, а я нужен тут, потому что начинаются самые темные ночи. Но я не сожалел. Вся ненависть моя выплеснулась в этот удар. И пускай сейчас уездные власти мои враги, пускай я знаю, что они пальцем о палец не ударят, чтобы помочь мне. Тут было вообще темное дело. Что ж, буду сражаться один, буду драться за ее счастье и спокойствие. Мне не помогли бы и раньше, но зато теперь я хорошо знаю, кто мой друг, а кто враг.
Остальные события этого и следующего дня весьма смутно отпечатались в моей памяти. Горько, взахлеб, плакал над покойником старик Дуботолк, который еле двигался еще от моего угощения; стояла над гробом бледная Надея Романовна, закутанная в черную мантилью, такая грустная и красивая, такая чистая.
Потом, как во сне, запомнил я погребальное шествие. Я вел под руку Яновскую и видел, как на фоне серого осеннего неба шли люди без шапок, как искореженные березки бросали им под ноги желтые мертвые листья. Лицо убитого, красивое и грустное, плыло над плечами людей.
Бабы, мужики, мокроносые дети, деды шли за гробом, и тихое рыдание звучало в воздухе. Рыгор впереди нес на спине большущий дубовый крест.
И все громче и громче плыло над головами людей, над мокрой почвою голошение баб-плакальщиц:
— А и на кого ж ты нас оставил?! А и чего ты уснул, родимый?! А чего ж твои очи ясные закрылись, ручки белые сложились? А кто ж нас защитит от судей неправедных?! А паны ж вокруг беспощадные, агнусека [28] ж на их шее нет! А голубчик ты наш, а куда ж ты от нас улетел, а зачем же ты оставил бедных деточек?! А разве вокруг невест нету, что с земелькою ты обвенчался, соколик?! А что ж это ты за хаточку избрал?! А ни окон же в ней, ни дверей!!! А не небушко ж вольное над коньком — сыра земля!!! А не женушка ж под боком — доска холодная! А ни друзей же там, а ни любимых! А и кто ж тебя в губки поцелует?! А и кто ж тебе головку расчешет?! А и чего ж это померкли огоньки?! А и чего ж это плачут детки малые? А и чего ж это ели пригорюнились?! То не женушка твоя плачет, любимая! Не она же это плачет пред свадебкой! А то плачут над тобою люди добрые! То не звездочка в небе засверкала! То затлела в ручках свечечка восковая!
Гроб плыл над неподдельными человеческими рыданиями, которых не купишь даже у профессиональных плакальщиц.
И вот глубокая могила. Когда прощались, Яновская упала на колени и поцеловала руку человека, погибшего за нее. Я едва оторвал ее, когда гроб стали спускать в яму. В это же время десятка три крестьян подтащили на полозах огромный серый камень и начали встаскивать на горб, где была выкопана одинокая могила. Крест был выбит на камне и еще имя и фамилия — корявыми неумелыми буквами.
Загрохотали о крышку гроба комки земли, укрывая от меня дорогое лицо. Потом на сровненное место установили огромный серый камень. Рыгор и еще пятеро крестьян взяли старые ружья и раз за разом начали стрелять в равнодушное низкое небо. Последний из Светиловичей-Яновских отплывал в неизведанный путь.
— Скоро и со мною так,— шепнула мне Яновская.— Хоть бы скорее.
Гремели выстрелы. Окаменелость лежала на лицах людей.
Потом, согласно древнему шляхетскому обычаю, молотом был раздавлен о надмогильный камень родовой герб.
Род остался без потомка. Вымер.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Я чувствовал, что сойду с ума, если не буду заниматься розысками, если не найду вскоре виновных и не накажу их. Если нет Бога, если нет справедливости у начальников — я буду сам и богом, и судьею.
И, ей-богу, ад содрогнется, когда они попадут мне в руки: жилы буду тянуть из живых.
От Рыгора я узнал, что его знакомые ищут в пуще, что он сам хорошо обыскал место убийства и определил, что ждал Светиловича худой высокий человек, скуривший под соснами, поджидая, папиросу.
Кроме того, он отыскал бумажный пыж, вылетевший из ружья убийцы, а также пулю, которой был убит мой друг. Когда я развернул пыж, убедился, что это клочок бумаги, слишком плотной для газеты: скорее всего, обрывок от листа какого-либо журнала.
Я заметил слова:
«За каждым есть какая-то вина, если их ведут на казнь... Ваше сиятельство, вы забыли о казненном на кресте... Простите, Бог отнял у меня разум...»
Чем-то очень знакомым повеяло на меня от этих слов. Где я мог знакомиться с чем-то подобным? И все-таки я вспомнил: это была на удивление смелая отповедь доктора Гааза [29]. И читал я об этом в журнале «Северо-Западная старина». Когда я спросил у Яновской, кто его выписывает тут, она равнодушно ответила, что кроме них — никто. И вот тут меня ждал удар: в библиотеке я выяснил, что в этом номере журнала не хватает нескольких страниц и, между прочим, нужной мне.