— Нет! — вдруг крикнула она, засунув кончики пальцев в рот.
Глаза ее расширились, застыли в тоске.
— Нет! Нет!
— Кто он такой? — мрачно спросил Рыгор.
— Пожалейте, пожалейте меня! Этого не может быть... Он такой добрый, искренний. Он держал Светиловича и меня на коленях. Тогда наш детский язык не мог произнести его имя, мы его перекручивали, и из этого родилось прозвище, которым мы называли его только между собою. Немногие знали его
— Кто это? — неумолимо повторил Рыгор, двигая каменными челюстями.
И тогда она заплакала. Плакала навзрыд, как ребенок. И сквозь рыдания наконец вырвалось:
— Пан Ликол... Пан Рыгор Дуботолк.
Я был поражен в самое сердце. Я остолбенел, я задохнулся.
Не может быть! Что вы! Такой добрый человек! И, главное, какая ему польза!
А память услужливо подсунула слова одного из мерзавцев под деревом: «Любит древности». И даже неизвестное «...ички на...» из письма Светиловичу вдруг закономерно превратилось в любимое присловье Дуботолка: «Угоднички наши, что это творится на земле?!»
Я протер глаза и отогнал одурение.
— Нет, не может быть. Какая ему польза, он совсем и не наследник пани.
И тут догадка молнией полыхнула в моей голове.
— Подождите тут, Надея Романовна. Подожди, Рыгор. Я пройду к пану Гарабурде. Потом мне надо будет перебрать вещи Бермана.
— Хорошо,— грустно сказала Яновская.— Его похоронили уже.
И я побежал по лестнице. Мысли мои шли в двух направлениях. Первое: Дуботолк мог договориться с Берманом (только почему он убил его?). Второе: Гарабурда тоже мог как-то зависеть от Дуботолка.
Рванул дверь. Навстречу мне с кресла встал пожилой мужчина с гомерическими ляжками. Он удивленно смотрел на мое решительное лицо.
— Извините, пан Гарабурда,— резко бросил я, как в водоворот прыгнул.— Я должен поставить перед вами один вопрос. О ваших отношениях с паном Дуботолком. Зачем вы дали этому человеку завладеть вами?
Он выглядел как застигнутый на месте кражи. Низкий лоб его покраснел, глаза засуетились. Но, видимо, по моему лицу он понял, что шутить со мною нельзя.
— Что поделаешь... Векселя,— забормотал он.
И я опять попал в мишень, целясь в небо.
— Вы давали пану Дуботолку векселя под имение Яновской, которое вам не принадлежит.
Слезы брызнули из глаз этого оболтуса.
— Это было такое ничтожное количество денег. Всего три тысячи рублей. Псарня нуждается в таком многом...
Все начинало становиться на свое место. Адский план Дуботолка яснел в моих глазах.
— По завещанию Романа Яновского,— забормотал он, обрывая дрожащими руками что-то с визитки,— вставлена такая субституция. Наследство получают дети Яновской...
И жалобно глянул мне в глаза.
— Их не будет. Она ведь умрет, она скоро умрет... П-после них — муж. А она сумасшедшая, кто на ней женится?.. Потом, следующая ступень, последние Яновские. А их нету, нету после смерти Светиловича. А я родственник Яновских по кудели, с женской, как говорится, стороны. Если не будет детей и мужа — дворец мой.
И он застонал:
— Но как я мог ждать? Я весь в векселях. Я такой несчастный человек. И большинство бумаг скупил пан Рыгор... И еще три тысячи дал. Сейчас он здесь будет хозяином.
— Послушайте,— холодно бросил я,— здесь была, есть и будет лишь одна хозяйка, пани Надея Яновская. И потом, неужто вы не чувствуете обыкновенного человеческого стыда?
— Я не надеялся на наследство. Яновская все-таки могла выйти замуж... И я дал Дуботолку долговое обязательство под обеспечение дворца.
— Ладно. Стыд даже рядом с вами не ночевал. Но неужто вы не знаете, что это недействительная с финансовой стороны сделка? Что это криминал?
— Н-не знаю. Я был рад.
— А вы знаете, что вы толкнули Дуботолка на страшное преступление, какому и названия на человеческом языке нет. В чем виновата бедная девушка, что вы возжелали лишить ее жизни?
— Я подозревал, что это преступление,— распустил он нюни.— Но моя псарня...
Я поднялся. С этим болваном и псарем нельзя было разговаривать о совести. Рука моя сама сжалась в кулак.
— Гнида вы! Рук только пачкать не хочется. Вами будет заниматься губернский суд. А пока что я своей властью засажу вас на неделю в подземелье этого дома, чтобы вы не могли предупредить других мерзавцев... Пока закончится это дело.
— Это насилие,— заскулил он.
— Что вы знаете о насилии? — бросил я ему.— Что вы знаете, слизняк?
Через полчаса Рыгор затолкал Гарабурду в подземелье без окон под центральной частью здания.
Железная дверь с грохотом затворилась.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Огонек свечи маячил где-то далеко за темными стеклами окон. Когда я поднимал глаза, я видел рядом с ним отражение своего лица с резкими тенями в глазницах.
Я разбирал бумаги Бермана. Мне казалось все-таки, что я смогу отыскать в них что-нибудь интересное. Берман был слишком сложный характер, чтобы жить простой овцой.
И вот я с ведома хозяйки вытащил все бумаги из бюро на стол, переложил на него же книги, письма, документы и сидел, чихая от пыли, густо укрывавшей эти реликвии.
Интересного было, однако, мало. Попалось письмо от матери Бермана, где она просила о помощи, и черновик письма Бермана ей, где он писал, что на его иждивении находится брат, что брат теперь не мешает матери жить так, как она хочет, а в остальном они — квиты. Это было странно: какой брат, где он сейчас?
Потом я отыскал что-то вроде дневника, где рядом с денежными издержками и весьма разумными замечаниями по белорусской истории я прочел и кое-какие размышления Бермана. Вот некоторые:
«Северо-Западный край как понятие — фикция. Дело, возможно, в том, что он кровью и мозгом своим служит идее целиком всего космоса, а не пяти губерний, расплачивается за все и готовит в глубине своей нового Мессию для спасения человеческой породы. Поэтому участь его — страдать. Дело, однако, не касается лучщих его представителей, людей силы, аристократов духа».
— Вишь ты, рыцарь духа, человек силы в рваных штанах,— буркнул я.
«Единственная любовь моя — брат. Порой мне кажется, что все остальные люди есть карикатуры на него, и нужен человек, который переделал бы всех на свой манер. Люди должны быть людьми тьмы. Тогда в их организмах лучше выставляется вперед то чудесно животное, что мы должны сберегать и любить. Разве гений не отделяется от идиота лишь фиговым листком, который придумали сами люди. Белорецкий меня раздражает своей заурядностью, и, ей-богу, для него было бы лучше, чтобы он поскорее исчез».
И еще запись:
«Деньги — эманация человеческой власти над стадом других (к сожалению!). Следовало бы научиться проводить мозговую кастрацию всем, кто не достоин сознательной жизни. А лучшим давать безмерное счастье, ибо такая штука, как справедливость, не предусмотрена самой природой. Так и со мною. Мне нужно спокойствие, которого тут больше, нежели где-нибудь, и деньги, чтобы вы́носить Идею, ради которой я появился на свет, идею великолепной и необыкновенной справедливости. И мне кажется, что первой ступенькой могла бы быть победа над тем, к чему стремится мое тело и что, однако, необходимо уничтожить, над хозяйкой Болотных Ялин. Она все равно осуждена слепым Роком на уничтожение. На ней проклятие, и это проклятие исполняется появлением дикой охоты под стенами дворца. Она более стойкая, нежели я думал, до сих пор не сошла с ума. Король Стах слаб, и исправить его ошибки суждено мне. И, однако, я ревную ее ко всем молодым людям и особенно к Белорецкому. Вчера стрелял по нему и был принужден к ретираде. Плохо стреляю».
Следующий листок:
«Возможно, я исполню роль божественной силы высшего предначертания (бывало ведь такое с обычными смертными), духи зла оставят эти места, и я стану хозяином. Убеждал когда-то Белорецкого, что главная опасность — охота. Но какая опасность от призраков? Другое дело Малый Человек.
Золото, золото! Тысячами панегириков надо воспевать власть твою над душами людей. Ты все: пеленки ребенка, купленное тобою тело девушки, дружба, любовь и власть, мозг величайших гениев, даже приличная яма в земле. И ко всему этому я пробьюсь».
Я скомкал бумажки и до боли сжал пальцы:
— Мерзость!
И внезапно среди этих бумажек рука моя наткнулась на сложенный вчетверо лист пергамента. Я разложил его на коленях и лишь головою качнул: это был план здания в Болотных Ялинах, план шестнадцатого века. И на этом плане отчетливо было отмечено, что слуховых отдушин в стенах дворца даже четыре и они так спрятаны в плафоне, что отыскать их совершенно невозможно. Между прочим, одна из них вела от подземелий под дворцом к комнате возле библиотеки (наверное, чтобы подслушивать разговоры узников), а вторая соединяла библиотеку, заброшенные комнаты для слуг на первом этаже и... комнату, в которой жила Яновская. Две других были неизвестно где: выходы их были в коридоре, где жили я и Яновская, но дальнейший их ход был старательно затерт пальцем.
Мерзавец отыскал план в архиве и спрятал его.
И было еще кое-что любопытное. В наружной стене дворца была пустота, четко был отмечен узкий проход и три каких-то клетушки. А выход из прохода был намечен именно за поворотом коридора, где я когда-то отрывал дверь в действительно заколоченную комнату.
Я ругался так, как никогда в жизни. Много неприятностей миновало бы, если бы я обстучал там стенки, обшитые панелями. Но не поздно было и сейчас. Я схватил свечу, глянул на часы (половина одиннадцатого) и быстро побежал переходами к своему коридору.
Стучал я, наверное, с полчаса, пока не напал на место, отвечавшее на стук гулким отзвуком, будто я садил в дно бочки. Я искал на панели место, за которое можно взяться и отодрать ее от остальных, но тщетно. Потом заприметил в одном месте легкие царапины, оставленные как будто ножом. Поэтому я достал перочинный ножик и начал тыкать им в едва заметные щели между этой частью панели и остальными. Довольно скоро мне удалось нащупать лезвием ножа что-то подающееся. Я нажал посильнее — что-то заскрипело, и потом панель медленно начала поворачиваться вокруг своего центра, показывая мне узкую щель. Я посмотрел на оборотную сторону панели в том месте, куда тыкал лезвием,— там была глухая доска, изнутри панель отворить на коридор было нельзя. Я даже спустился было вниз ступенек на пятнадцать, но дверь за спиною жалобно застонала, я побежал к ней и как раз своевременно успел придержать ее ногою, чтобы она не захлопнулась. Нет, оставаться в какой-то крысиной норе одному, с угрозой просидеть тут до второго пришествия, да еще с огарком свечи — это было глупостью.