И я не сразу услышал, как Рыгор, когда убитых уже побросали в трясину, подошел и взял меня за плечи:
— Дурак ты, дурак... Ты думаешь, мне не жаль? Сердце кровью обливается. Спать спокойно, кажется, никогда в жизни не смогу. Но терпеть так терпеть, а если уж начали — то до конца. Чтобы ни единого не оставить, чтобы только мы одни, под круговой порукой, знали. «Молод»! Ты думаешь, не вырастет из этого молодого старый гад? Вырастет. Особенно при воспоминаниях об этой ночи. Так будет нашего брата, хлопа, жалеть, что только диву дашься... Отпусти его — суд сюда явится. Мне с тобою — в петлю. Михала и остальных — на каторгу. Кровью окрестности зальют, драть будут так, что мясо с задниц клочьями полетит.
— Я понимаю,— ответил я.— Надо, чтобы ни один из них не удрал. Я только что Светиловича вспомнил. Надо, братец, направляться к последнему из живых, к Дуботолку.
— Ладно,— ласково пробурчал Рыгор.— Веди.
И отряд двинулся за мною в сторону дома Дуботолка. Мы летели наметом, и кони мчались так, как будто за нами гнались волки. Луна тускло освещала нашу кавалькаду: тулупы мужиков, вилы, мрачные лица, чучела на некоторых конях. Нам довелось огибать болото вокруг Яновской пущи. Мы довольно-таки долгое время медлили там, пока передо мною не возникли верхушки лип возле дома Дуботолка. Луна заливала их мертвецким светом, и, несмотря на позднее время, под липами мерцали три розовых огонька.
Я приказал людям спешиться саженях в пятидесяти от дома и окружить его плотным кольцом. Факелы держать в руках и быть готовыми по сигналу зажечь их. Приказ исполнили молча. Сам я перелез через низенькую ограду в сад и пошел между радами почти уже голых яблонь, залитых трепетным, неопределенным лунным светом.
— Кто с конями? — спросил я у Рыгора, шедшего за мною.
— Хлопец один. Он, в случае чего, сигнал нам подаст. Свищет слишком уж хорошо. Просто соловей-разбойник: кони на колени падают.
Мы крались дальше, и сапоги наши мягко ступали по мокрой, лоснящейся, как мак, земле. Я подошел к окну: Дуботолк был в комнате и нервно ходил из угла в угол, часто поглядывая на стенные часы.
Я никогда не видел такого лица. Это был другой Дуботолк, и тут, наедине с собою, конечно, настоящий. Куда подевались доброта, рассудительность, румяное лицо рождественского деда. Это лицо было желтым, с изрядно опущенными углами рта, с резкими морщинами у носа. Глаза запали, смотрели мертво и мрачно.
Я ужаснулся, когда увидел его, как ужасается человек, проспавший ночь в кровати и лишь утром нашедший в ней змею, которая залезла туда ради тепла.
«Как я мог быть таким беспечным?» — с ужасом подумал я.
Нет, с ним надо было кончать. Он сам опаснее, нежели десять диких охот. Хорошо, что я лишил его тогда на некоторое время возможности ездить верхом, иначе мы бы легко не отделались. Он бы не поехал прямо на пули, он бы не дробил отряд, он бы раздавил нас с Рыгором, как котят, копытами своих коней, и сейчас мы лежали бы где-то на дне Прорвы с выколотыми глазами.
— Присылай сюда, Рыгор, человек семь. Они будут выбивать дверь тут, вы — с парадного входа, а я попробую отодрать доску в мшанике и броситься на него. Только всем сразу.
И я вытащил из кармана револьвер.
— А может, попробовать выдать себя за охоту, постучать в окно и, когда откроет, схватить. Родственников он на эту ночь отослал, один в доме,— предложил Рыгор.
— Ничего не получится. Это хитрый лис.
— А все-таки попытаться... Понимаешь, крови жалко...
— Смотри, хлопец, чтобы хуже не было,— покачал я головою.— Но попробуй.
Коней подвели к дому, люди мои заговорили. Я с радостью увидел в окно, что лицо пана Рыгора просветлело, как будто он дождался наконец. Он пошел со свечой к двери, но вдруг остановился, недоумение отразилось на его лице. В тот же миг он дунул на свечу и комната погрузилась во тьму. Дело срывалось.
— Хлопцы! — крикнул я.— Окружайте дом.
Послышался топот бегущих ног, окрики. С двух сторон начали ломать двери, бить в них тяжелым. А из мезонина сразу прозвучал выстрел, и я услышал, как кто-то рядом со мною испуганно ойкнул. Еще выстрел.
И сразу за выстрелом раздался с высоты нечеловеческий от ярости голос Дуботолка:
— Обложили, собаки. Погодите! Шляхта так не сдается!..
Из второго окна мезонина вылетел сноп огня. Дуботолк, видимо, перебегал от окна к окну, стреляя во все стороны по подступающим людям.
— Ого, да у него там целый арсенал,— тихо произнес Рыгор.
Слова его прервал еще один выстрел. Молодой парень рядом со мною покатился по земле с пробитой головою. Дуботолк стрелял лучше самого лучшего охотника-полешука. Еще выстрел.
— Прижимайтесь к стенам! — крикнул я.— Там пули не заденут.
Пули наших парней, стоявших за деревьями, отбивали щепки от бревен мезонина, брызгали штукатуркой. Но понять, в каком окне появится Дуботолк, было невозможно. Победа наша обещала быть пирровой.
— Андрей! — гремел голос Дуботолка.— Ты тоже получишь свое. За моей душой пришли, дьяволы,— отдадите свои души. Шляхта белорусская не сдается!
Я хорошо знаю, как держат себя крестьяне во время бунтов. Достаточно нескольких неожиданных выстрелов — и возникает паника. Но это были наши лесовики, белорусская лесная кровь, привыкшая к опасности, стойкая даже перед смертью, охотники, меткие стрелки, лучше всяких солдат.
Эти не побегут.
— Факелы зажигайте,— крикнул я.— Бросайте их на крышу.
В тот же миг полыхнули вокруг дома три десятка огней. Некоторые из них, описав в воздухе полукруг, падали на крышу и, разбрызгивая вокруг себя смолу, постепенно начинали протягивать языки пламени к окнам мезонина. В ответ на это послышался рев.
— Сорок на одного! Да и то огнем пользуетесь! Благородство!..
— Замолчи! — ответил я,— А на одну девушку двадцать всадников выпускать благородно?! Вон они, твои всадники, сейчас в трясине лежат И ты там будешь.
Дом Дуботолка пылал. Желая быть подальше от стенки, я метнулся к деревьям и едва не упал — пуля «короля Стаха» пропела возле моего уха, даже волосы зашевелились. Но я все-таки стал за дерево и начал следить.
Пламя охватило мезонин. В один из моментов лицо Дуботолка и его тень появились в одном окне. Я вскинул револьвер и сразу выстрелил.
Дуботолк дико взвыл.
Пламя заглядывало в мезонин, и там, в огне, сами начинали стрелять заблаговременно заряженные ружья. Мы успокоились и совсем было отошли от дома, превратившегося в сплошную свечу, когда внезапно голос парня у коней встревожил нас. Мы глянули в ту сторону и увидели Дуботолка, который выбрался из заброшенного подземелья саженях в пятидесяти от дома.
— А-ах — проскрипел зубами Рыгор — Забыли, что у лисицы в норе всегда второй ход имеется.
А Дуботолк, петляя, мчался по направлению Волотовой Прорвы. Правая рука его висела. Видимо, я все-таки угостил его.
Он бежал со скоростью, неожиданной для его полноты. Я выстрелил из револьвера — далеко. Целый залп вырвался из ружей моих людей — хоть бы что. Дуботолк пробежал небольшой лужок, с маху бросился в болото и начал прыгать по кочкам, как кузнечик, с такой быстротой, что в глазах рябило. Оказавшись на безопасном расстоянии, он погрозил нам кулаком.
— Держитесь, крысы!..— долетел до нас его страшный голос.— Ни одному из вас не жить. Шляхетством, именем, кровью своей клянусь — вырежу вас вместе с детьми.
Мы были потрясены. Но в этот миг свист такой силы, что у меня заболело в ушах, раздался над болотами. Я взглянул в ту сторону и при свете пожара увидел, как парень ткнул одному коню прямо под хвост колючий сухой бодяк. Опять свист...
Стадо дико ржало. Кони вставали на дыбы. Поняв план этого юноши, мы бросились к дрыгантам и начали хлестать их. В следующее мгновение охваченное паникою стадо помчалось к Волотовой Прорве. На некоторых конях еще остались фигуры ложных охотников.
Дикий стук копыт разорвал ночь. Кони мчались как бешеные. Дуботолк, видимо, тоже понял, чем это попахивает, и, отозвавшись безумным криком, побежал со скоростью отчаяния по болотной тропе. Он наддавал, а кони мчались за ним, приученные к этому тем, кто сейчас убегал от них.
Мы видели, как яростно мчалась дикая охота короля Стаха, лишенная всадников. Развевались по ветру гривы, тина летела из-под копыт, и звезда горела над головами коней.
Ближе! Ближе! Расстояние между Дуботолком и бешеными конями уменьшалось. В отчаянии он свернул с тропы, но обезумевшие кони свернули тоже.
Крик, исполненный смертного ужаса, долетел до нас:
— Спасите! О, король Стах!..
В тот же миг ноги его с маху вскочили в бездну, а кони настигли его и начали проваливаться. Первый дрыгант смял его копытами, вдавил глубже в вонючую топь и заржал. Заклокотала, заговорила трясина.
— Король Стах! — долетело до нас.
Потом что-то огромное заворочалось в глубине, глотая воду. Потом кони и человек исчезли, и только большие пузыри зашипели на поверхности.
Как свеча, пылал дворец последнего «рыцаря» белорусской земли, рыцаря ночных разбоев и волчьего солнца. Мужики в вывернутых тулупах и с вилами в руках стояли вокруг дома, залитые красным тревожным светом.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Я явился домой грязный, усталый и, когда сторож отворил мне дверь, сразу пошел к себе. Наконец все было кончено, наконец раздавили чугунную дикую силу. Я был так измучен, что, запалив свечу, едва не уснул на кровати, наполовину стянув один сапог. А когда я лег, все поплыло перед моими глазами: болота, пламя над домом Дуботолка, мерный стук копыт, всадники, ужасные крики, лицо Рыгора, опускающего тяжелые вилы-тройчатки. И лишь потом тяжелый сон свалился на меня, вдавил голову в подушку, как конь только что копытом голову Дуботолка. Даже во сне я жил событиями ночи: бежал, стрелял, скакал — и чувствовал сам, что ноги мои двигаются, бегут во сне.
Странным было мое пробуждение, хотя и нельзя было назвать пробуждением мое состояние. Еще во сне я чувствовал, как что-то тяжелое, весьма недоброе творится вокруг, как в комнате густеет тень какой-то несказанной, последней беды. Будто кто-то сидел у меня на ногах, так налились они тяжестью. Я открыл глаза и увидел смерть под руку со смеющимся Дуботолком. И я понимал, что они во сне, и что глаза я открыл во сне, и что беда по-прежнему живет в этой комнате, двигается, что она все приближается и приближается.