Скосив глаза, Алексей оглядел номер. Он чувствовал, как его снова затягивает серая трясина, и знал, что скоро увидит свет. Ослепительный яркий свет, что упадет на него сверху, как луч прожектора, чтобы высветить последний акт этой пьесы. Кобылин хотел выругаться, но вдруг понял, что ему нечем говорить. Потрясенный, он чуть не канул с головой в серое марево, но в тот же миг заметил вспышку — над самым покрывалом.
Она появилась как всегда бесшумно, просто возникла на краю кровати, уже сидя нога на ногу. Ей снова было лет шестнадцать, не больше. Милое детское личико, напоминающее мультяшный персонаж, длинная черная челка с белым локоном, фиолетовая футболка с узорами из блестящих стразов, синие обтягивающие джинсы. Пухлые детские губы кривила недовольная гримаса, на раскрытой ладони лежал черный шарик с единственным белым пятнышком.
— Опять? — капризным голосом спросила девчонка у Кобылина.
Тот с виноватым видом кивнул, мол, что тут поделаешь. Но девчонка уже не смотрела на него. Ее пронзительные зеленые глаза вдруг расширились. И так довольно большие, они стали просто огромными, настолько, что Кобылин бы рассмеялся, если бы мог это делать. В следующую секунду ему стало не до смеха.
Комнату пронзил оглушительный мерзкий скрип, короткий и чудовищный, похожий на во сто крат усиленный звук, с которым палец скользит по мокрому стеклу. От этого звука стыла в жилах кровь, поднимались волосы и останавливалось сердце — оно бы остановилось и у Кобылина, если бы он был живым.
На месте симпатичной девчонки взвился клок угольно-черного тумана. Он плеснул, словно океанская волна, и осел, превратившись в бесформенный балахон, лишь отдаленно напоминающий человеческую фигуру. Голова, затянутая черным саваном, плечи, а все, что ниже — болтающиеся черные складки. Из складок бесшумно вынырнула черная иссохшая рука с длинными ногтями и потянулась, к Кобылину. Ужас, волнами исходивший от черной фигуры, был резким, физически ощутимым, как удар ножом.
Длинные костлявые пальцы резким движением сжались в кулак, словно выдирая что-то невидимое из самой ткани бытия, и Кобылин услышал слабый стон. Прямо перед черным балахоном сгустились клочья серого тумана, они затрепетали, словно флаги на ветру, и сложились в две человеческие фигуры. Мужскую и женскую. Обе фигуры были черные, гладкие, неузнаваемые, словно манекены в магазины, но Алексею и не нужно было различать их черты. Он и так знал, кто это.
Он чувствовал, как от темной фигуры в балахоне исходят странные волны. В них был упрек, сожаление, жалость. Там шел какой-то разговор, но Кобылин ничего не слышал — говорили не с ним. Он чувствовал только слабость, все глубже погружаясь в серую пелену, что подступала к самому горлу.
Черная фигура в балахоне вдруг вскинула костлявую руку, и оба бесформенных манекена мгновенно исчезли, растаяли, словно их никогда и не было. Перед глазами Алексея все плыло и кружилось, но он еще успел увидеть, как тает черный саван, превращаясь в черное вечернее платье. Последнее, что он увидел, — худое женское лицо в обрамлении угольно-черных кудрей. Строгое, недовольное. И длинный указательный палец с капелькой красной крови на ногте… Он грозил ему, грозил из небытия… Серая пелена сомкнулась над головой Кобылина, и он закрыл глаза.
Очнулся Алексей от жуткой боли в горле. Широко распахнув глаза, он увидел склонившееся над ним искаженное бешенством лицо Вано. Рот перекошен, глаза смотрели в разные стороны, а кровь из разбитого носа текла по подбородку. За спиной авторитета высилась хрупкая фигура Аллы, вцепившейся обеими руками в плечо Вано. Кобылин, лишенный возможности дышать, целую секунду созерцал эту картину, застывшую, как фотография. Потом он моргнул, и мир пришел в движение.
Пальцы Аллы разжались, и она с тихим стоном опрокинулась на спину, исчезнув из поля зрения охотника. Вано же вдруг повел бешеными глазами из стороны в сторону, его руки мелко затряслись, разжались, и бандит рухнул прямо на Кобылина, испустив протяжный стон боли.
Алексей сдавленно захрипел, жадно хватая ртом воздух. Он вздохнул раз, другой, потом приподнялся и спихнул с себя стонущего в полный голос Вано. Схватившись за спинку кровати, Кобылин сел и потер рукой онемевшее горло. Оно болело так, словно по нему стукнули палкой, и Алексей боялся, что он уже больше не сможет говорить. Но он мог дышать, и это сейчас было самым главным.
Помассировав горло, Кобылин тяжело вздохнул, встал на ноги и оглядел комнату. Сюрпризы, кажется, кончились. Вано заполз под стол, из-под которого виднелись только его бьющиеся в судорогах ноги, и отчаянно блевал, ухитрясь при этом тихо материться на странной смеси армянского и русского. Алла сидела в дверях, прислонившись спиной к косяку и обнимая колени руками. Она смотрела в потолок и тихо постанывала. Кобылин тяжело оттолкнулся от кровати и сделал пару шагов к девушке. Опираясь рукой о дверной косяк, он наклонился к девчонке и позвал:
— Алла!
Его поврежденное горло издало лишь тихий сип, но девушка медленно повернула голову и взглянула на Кобылина своими пронзительными зелеными глазами. В них мелькнул проблеск узнавания, и сердце Алексея замерло, пропустив один удар. Но потом острое личико, покрытое веснушками, вдруг скривилось, как у младенца, что собирается заплакать.
— Нет, — прошептала девушка. — Нет!
Оттолкнувшись от косяка, она упала на живот и проползла мимо Кобылина, словно пытаясь скрыться от живого ужаса, явившегося к ней из ночных кошмаров. Алексей повернулся, шагнул следом.
— Все, — быстро прохрипел он, давясь от боли в горле. — Алла, все кончилось. Уже все кончилось.
Девушка забилась в угол, с трудом втиснувшись в щель между прикроватной тумбочкой и платяным шкафом, и с невыразимым ужасом уставилась на приближающегося Кобылина. Алексей шагнул ближе, протянул к ней руку, приглашая встать.
— Это я, — прошептал он, стараясь четко выговаривать слова. — Алексей. Не бойся. Все уже закончилось. Все позади.
Девушка застонала и, не в силах защитить себя, обреченно отвернулась, уткнулась лицом в стену, заскулила от страха, как раненый щенок.
Кобылин медленно опустил руку, протянутую к девушке. Его лицо застыло, превратилось в белую маску, заляпанную брызгами крови Вано. Он медленно выпрямился и замер, разглядывая плачущую девушку, пытавшуюся вжаться в стену. Лены, что вышла с ним на охоту, больше не было. Вернулась Алла Владимировна, девчонка-администратор, исполненная неземного страха.
Обернувшись, Кобылин бросил взгляд на Вано, что так и лежал под столом. Он уже не ругался, просто глухо стонал, пытаясь справиться с тошнотой. Вот и все. Все действительно кончилось. Охотник здесь больше никому не нужен. Нужен врач.
Кобылин наклонился, встал на одно колено и выловил свой дробовик из-под кровати. Выпрямившись, он сунул оружие за спину, прикрыл его разодранной джинсовой курткой и бросил последний взгляд на разгромленный номер. Потом молча повернулся и вышел.
Быстро пройдя по темному коридору, Кобылин свернул к лестнице. В отеле действительно все переменилось, с него словно сняли ватное одеяло. В полупустой дом вернулись звуки — из-за дверей доносились встревоженные голоса, где-то работал телевизор, а кто-то снова спустил воду. Отель оживал, и Алексей чувствовал, что у него осталось совсем немного времени. Но он знал — успеет.
Охотник быстро спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и выскочил в пустой холл. Он тоже преобразился — входная дверь наконец открылась. Широкие прозрачные щиты были распахнуты, и сквозь внешние створки смутно виднелась парковочная площадка перед отелем, которую уже затянула настоящая ночь. У порога валялись две пустые пивные бутылки, носовой платок и белая женская туфелька. Видимо, все, кто был на первом этаже, в панике бежали, едва только спало заклятие и открылись двери. Кобылин подошел к пустующей стойке регистрации, поднял с пола свою новую куртку, отряхнул от пыли, натянул поверх разорванной джинсовки. Потом поднял рюкзачок, переложил в него дробовик и нож, закинул на плечо. Легким движением подхватил с пола пакеты с грязной одеждой и быстрым шагом двинулся к выходу. Больше ему тут нечего было делать.
Весенняя ночь встретила его порывом холодного ветра, что плеснул в лицо не хуже ведра ледяной воды. Это немного отрезвило Кобылина, смыло боль и ужас последних часов. Ежась под порывами холодного ветра, Кобылин двинулся к шоссе, но тут же свернул в сторону, в лес, что окружал отель. От дороги несся вой сирен «Скорой» — кто-то из персонала уже успел вызвать помощь, когда пропал невидимый барьер и заработали телефоны. Алексей не хотел встречаться ни с медиками, ни с патрульными. Поэтому он быстро перебрался через забор и зашагал в темноту, надеясь пройти маленький лесок насквозь, выйти к шоссе и поймать попутку в область. Прежде чем окончательно раствориться в ночном лесу, Кобылин оглянулся и бросил последний взгляд на одинокое здание отеля, сверкающего россыпью огней. Над входом пылала неоновая надпись: «Добро пожаловать в отель „Калифорния“».
— Отдохни, — прохрипел он с долей презрения, цитируя Гришу. — Приведи себя в порядок, расслабься…
Покачав головой, Кобылин отвернулся от сияющего отеля и бесшумно, как призрак, растворился в ночном лесу.
ВРЕМЯ ЗВЕРЯ
В большом баре было темно и шумно. Алексей отметил это сразу, едва только вошел в зал, расчерченный деревянными перегородками. Столики, что прятались в деревянных ячейках, были заняты — кое-где сидели компании, а на пустующих столах красовались большие таблички с грозной надписью «Занято». Из колонок музыкального центра за барной стойкой тихо лилась старая романтическая мелодия. Ее пытался заглушить стоявший рядом телевизор — кто-то включил спортивный канал, и голос диктора, комментирующего футбольный матч, зудел и зудел, как заблудившийся в комнате комар. Над столиками висело зыбкое облако табачного дыма, в котором тонули десятки голосов. Никто не повышал тона, да и музыка была негромкой, но все вместе сплеталось в неразборчивый гул, привычный уху любого посетителя подобных мест.