Увидев приближающегося Кобылина, Вадим вскинул здоровенную лапищу и помахал другу. Охотник вяло махнул в ответ — его внимание привлекла еще одна фигура, сидевшая рядом с Верой, на самом краю скамейки. Девушка лет двадцати, статная, выше Веры, и плечи пошире. Черная кожанка с выдавленными узорами, черная водолазка с высоким горлом, черные, ниже плеч, волосы и черные ногти. Лена — Ночной Волк, подружка Веры. Ну конечно — куда одна, туда и другая.
Лена, что-то рассказывающая подруге, обернулась и тоже помахала Кобылину — преувеличенно тепло, словно старому приятелю, а потом, мазнув по нему взглядом, быстро отвернулась, продолжая разговор.
Исполненный самых дурных предчувствий, Кобылин подошел к столу. Проводник и девчонки сидели с одной стороны, а с другой лавка была пуста — видимо, тут было место для Гриши и Кобылина. На столе красовались тарелки с остатками пиццы да полупустые кружки с пивом. Кобылин бросил хмурый взгляд на троицу за столом. Вовсе не такой он видел бригаду для устранения трех самых опасных монстров города. Тут бы не помешал отряд оборотней, пусть и в погонах, желательно с автоматическим оружием.
— Всем привет, — бросил Алексей, останавливаясь у стола.
— Здорово, — прогудел в ответ Вадим, — давно не виделись. Что, опять в деле?
Ответить охотник не успел, подоспевший Борода затолкал его на свободную лавку и устроился рядом, сдвинув друга в самый угол.
— Ну что, братва, — преувеличенно радостно бросил Гриша. — Обмозгуем дельце?
— Может, не надо? — осторожно начал Кобылин. — Вроде рановато еще…
— В самый раз, — отрезал Вадим, подаваясь вперед и нависая над столешницей. — Пора уже закрыть эту тему с похищениями.
Вера выпустила из рук локоть проводника, задумчиво тронула пустую кружку, стоявшую напротив нее, потом подняла взгляд на охотника. В зеленых глазах оборотницы светилась затаенная ярость, искавшая выход.
— Давно пора, — тихо сказала Вера. — Давно.
Кобылин прекрасно понимал их обоих, как-никак, это дело напрямую касалось всех оборотней. Поэтому он пожал плечами и бросил взгляд на последнюю участницу совещания. И наткнулся на откровенно обожающий взгляд черных глаз. Лена смотрела на Кобылина, чуть приоткрыв алые губы, на белых щеках выступил румянец. Вряд ли она осознавала, что охотник может читать ее как открытую книгу.
— Я с вами! — выдохнула черноволосая. — Надо помочь Вере и другим. Ну, нашим друзьям!
— Ох, — выдавил Кобылин и спрятал лицо в ладонях. — Ох, пролетим мы, как фанера над Парижем.
Борода гулко рассмеялся и хлопнул друга по плечу.
— Не боись, пехота, прорвемся. Все под контролем. Главное что? План! А план у меня такой, что пальчики оближешь. Вот послушайте.
Кобылин потер ладонями горящие огнем щеки и, мрачно уставившись на ухмыляющегося Вадима, начал слушать рокочущий голос Григория.
Алексей падал в темноту. Ветер свистел в ушах, холодный весенний воздух бил в лицо, резал щеки ножом, раздувал парусом куртку. Сердце колотилось о ребра, а сорвавшийся было из раскрытого рта крик унесло вверх. Кобылин падал.
Он вертелся на лету, переворачивался с ног на голову и обратно, не в силах удержаться на месте. Раскинутые руки хватали воздух в бесплодных попытках уцепиться хоть за что-нибудь и прервать падение. Все напрасно — он падал в бездну и даже не мог кричать от ужаса. Вертясь на лету, охотник каждой клеточкой тела чувствовал, как приближается к чему-то невыразимо страшному. Нет, не ко дну, о которое удар расплющит, его как переспелую виноградину. Это было просто, понятно и совсем не страшно. Нет, Кобылин приближался к чему-то совершенно иному — непостижимому, невыразимому и оттого невероятно страшному, настолько, что сердце замирало от ужаса, пропуская удар за ударом.
Снизу навстречу Кобылину хлынул поток ослепительного света, разорвав холодную темноту. Алексей закричал от ужаса, не слыша сам себя, завертелся, закувыркался на месте, пытаясь оттянуть неизбежное… И покатился по холодному каменному полу, соскользнув с самодельной лежанки, устроенной в углу чердака.
Уткнувшись в стену, Кобылин приподнялся, уперся лопатками в кирпичную кладку, холодившую спину даже сквозь старый свитер, в котором он лег спать, и вытаращился в темноту, хватая раскрытым ртом холодный ночной воздух.
Кошмар постепенно отступал. Кобылин чувствовал, как сердце перешло с барабанной дроби на редкие удары. Дыхание постепенно выровнялось, разжались кулаки. Сон. Всего лишь сон. Осталось лишь ощущение близкой опасности, чувство угрозы, притаившейся где-то на краю сознания.
Где-то далеко уже начиналось утро, и темнота на чердаке новостройки постепенно сменялась серебристыми сумерками. Алексей уже хорошо различал дверь, ведущую на технический этаж, распределительный щит у нее и груду строительного мусора в самом углу. Все было точно так, как и должно было быть. Кроме одного.
— Покажись, — хрипло потребовал Кобылин. — Я знаю, ты здесь.
Никто не ответил. Пару секунд ничего не происходило, но Алексей, вжавшийся спиной в кирпичную стену, ждал. И тогда темнота перед ним сгустилась, свернулась в черный комок, вытянулась к потолку… И превратилась в девушку-подростка, одетую в черную футболку и потрепанные джинсы. Длинные черные волосы казались необъяснимо пышными, словно над ними только что поработал стилист. Белая прядь, искусно уложенная спиралью, была почти незаметна.
— Что? — хрипло спросил Кобылин. — Пора?
— Еще нет, — звонким голосом ответила Смерть. — Расслабься, вояка.
— Зачем? — отозвался Алексей. — Зачем ты тогда пришла?
Девушка печально улыбнулась, лишь уголками алых губ, подошла к лежанке охотника и уселась на длинный лист теплоизоляции, что даже не скрипнул под ее весом.
— Ты слишком напрягаешься, — наконец сказала она, окинув растрепанного Алексея долгим взглядом. — Слишком много переживаешь. Это вредно, Алексей.
— Жить вообще вредно, — буркнул немного пришедший в себя Кобылин. — От этого умирают.
Девушка скорбно поджала губы, покачала головой, взглянув на охотника с укоризной.
— Не смешно, — сказала она. — Совсем не смешно. Я увидела, что тебя грозит опасность, и пришла проверить. А это был всего лишь ночной кошмар. Если бы ты не позвал меня, я бы просто ушла.
— Так ты меня разбудила? — пробормотал Кобылин, отлепляясь от холодной стены. — Постой, проверить? Разве ты не знаешь, ну, срока? Когда мне будет действительно пора?
— Сроки — это не ко мне, — отрезала девушка, скрещивая руки на груди.
— А что к тебе? — тихо спросил Кобылин и подался вперед. — Кто ты? Кто ты такая на самом деле?
— Сам знаешь, — отозвалась Смерть, подтягивая ноги и обнимая колени.
— Не знаю, — возразил Кобылин, не отводя взгляда от черных глубоких глаз. — Я ничего не знаю о тебе. Кто ты на самом деле? Что тебе нужно от меня, почему ты преследуешь меня?
— Ты интересный парень, Кобылин, — отозвалась девица, окидывая Алексея преувеличенно заинтересованным взглядом. — Никто перед тобой не устоит…
— Я помню ее, — прервал ее охотник. — Ее звали Наташа. Она жила в соседнем доме. Тогда ей было лет пятнадцать или шестнадцать… Она ходила в этой дурацкой майке мимо гаража, в котором мы, двадцатилетние идиоты, собирали мотоцикл и глушили водку. Мы ее не замечали — у нас достаточно было шалав, чтобы обращать внимание на всякую мажорную мелочь из соседнего подъезда, за которую можно и срок получить. Потом… потом она куда-то пропала, а нам было уже не до того.
— Пропала… — медленно протянула черноволосая девушка. — Это было летом. «Газель», уворачиваясь от столкновения с лихачом, вылетела на тротуар у автобусной остановки. Один удар — и все. Больше никто не пострадал.
Кобылин почувствовал, как у него волосы встают дыбом. Вот, приближается то невыразимое и необъяснимое. Чуть-чуть правды. Или полуправды.
— Ты — не она, — прошептал охотник. — Совсем не она.
— Верно, — черноволосая девчонка, обнимавшая свои коленки, подняла взгляд на Кобылина. — Не она. Во мне каждый видит что-то свое.
Ее силуэт поблек и расплылся, истончился, подернулся зыбким маревом, и Алексей увидел уже знакомую картину — как один облик быстро сменяет другой. Черный плащ с пустым капюшоном, скелет, старуха с истлевшей, рассыпающейся кусками кожей, черное пятно с алыми искрами глаз… И наконец мужчина средних лет, с длинными лохмами свободного художника, худым лицом и выступающими скулами. Острый подбородок, пронзительный взгляд темных глаз, белая отметина крохотного шрама на левой щеке… Некто Алексей Кобылин. Охотник.
— Некоторые теперь видят и это, — тихо сказал двойник.
Кобылин шумно сглотнул, помотал головой, отгоняя наваждение.
— Не то, — хрипло сказал он. — Все не то. Кто ты на самом деле? Что тебе надо?
Двойник расплылся мутным облаком, замерцал, стал прозрачным и в тот же миг вновь собрался в знакомую фигуру девушки, которую когда-то звали Наташей.
— Я всегда рядом, с каждым из вас, — прошептали бледные губы. — Но не каждый меня видит. Это не я пришла к тебе, Алексей, это ты однажды увидел меня. И продолжаешь видеть до сих пор. Мы связаны теперь с тобой прочнее, чем раньше. И с каждым разом связь наша крепнет.
Кобылин тяжело дышал, не отрывая взгляда от белого как снег лица в обрамлении тяжелых черных волос. Его дыхание, вырываясь из приоткрытого рта, поднималось к темному потолку зыбким маревом пара. Охотнику было жутко — до дрожи в пальцах, до зубовного скрежета. И вовсе не от того, что перед ним сидела смерть, получившая зримый облик. Нет. Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то запретному, страшному, к тому, к чему обычному человеку прикасаться нельзя. Эта тайна, это знание — не для людей, не для их умов. Но человек ли он теперь, обычный ли смертный, со своими простыми желаниями и непоколебимой уверенностью в том, что он знает, как устроен этот мир? Или он орудие, механизм, что служит лишь одной определенной цели… Кажется, он уже знал ответ на этот вопрос.