Папа смотрит на нее многозначительным взглядом.
– Так захотела Туве?
– Нет, она ничего об этом не говорила.
– Но ты захотел. Почему?
«Это допрос, – думает Малин. – Я допрашиваю его».
– Почему ты захотел прийти сюда? Ты хочешь, чтобы мы поговорили о маме? О ней ведь особенно нечего сказать. Ты лучше всех знаешь, какие прекрасные отношения у нас ней были.
Папа встает.
Он стоит перед журнальным столиком, засунув руки в карманы своих серых вельветовых брюк, его лицо кажется неожиданно круглым в свете оранжевого торшера.
– Малин, дорогая. Она только что сошла в землю.
– Нисколько не рано, если тебя интересует мое мнение.
Она чувствует, как слова сами вырываются наружу в порыве внезапной ярости, и этот поток невозможно сдержать, как раньше не получалось подавить импульс напиться до бесчувствия, до блаженного беспамятства.
«Зачем я все это говорю? – думает Малин. – Мама была человеком с ледяной душой, но она никогда не причиняла мне физической боли. Или причиняла? Может, она меня била, хотя я этого и не помню… Может, я вытеснила эти воспоминания?»
– Я ухожу, – говорит папа. – Если не получится раньше, то встретимся у адвоката.
Однако не уходит.
– Малин, – произносит он. – Не моя вина, что она была такой. Я не раз пытался поговорить с ней, убедить ее больше заниматься тобой, Туве…
– Теперь уже поздно.
– Не суди ее слишком строго, Малин. Потому что тогда ты осуждаешь всех.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что тот, кто сам без греха, пусть бросит первый камень.
– Так теперь я виновата в том, что мама была холодной равнодушной ящерицей?
Папа закрывает глаза, словно сдерживая гнев, желая что-то сказать, но потом выпускает воздух из легких длинным выдохом.
– Тебе надо поспать, – говорит он. – Наверное, там, на площади, было ужасно. Эти бедные девочки…
Девочки.
Глаз.
Лицо.
И Малин ощущает, как вся ярость улетучилась; она кивает отцу – кивает несколько раз.
– Прости, – говорит она. – Недостойно с моей стороны говорить плохо о маме сегодня.
– Всё в порядке, – отвечает папа. – Мы поговорим в другой день. И ты меня прости, если я веду себя странно.
Странно?
«Не похоже, чтобы ты был особо грустным, в отчаянии, сломлен горем. Так какой ты, папа? Загадочный, опустошенный, растерянный?»
– Я пошел, пора спать, – говорит папа.
Затем он уходит в прихожую, и Малин слышит, как он надевает пальто, а потом выкрикивает: «Спокойной ночи! Целую!», и Малин отвечает: «Пока, папа, спокойной ночи!»
Туве видит письмо на комоде в прихожей, едва войдя в квартиру на Мальмслетт. Видимо, папа положил его на видном месте, когда пришел домой с работы.
Она видит логотип в уголке, слышит краем уха, как папа возится в гостиной. Он что, пылесосит? У нее возникает чувство, что кто-то только что ушел, что другой, неизвестный человек только что побывал в доме.
Папа. Вот и он, и она обнимает его. Он тверже, чем мама, надежнее и проще, но и скучнее – она не может отделаться от этой мысли, от этого чувства.
– Тебе письмо, – говорит папа, когда они размыкают объятия. – Не понимаю, откуда оно.
– Да нет, это просто реклама какой-нибудь школы, – отвечает Туве и надеется, что он не услышит ложь в ее голосе. – Тут кто-то был?
Папа с удивлением смотрит на нее.
– Тут? Кто мог тут быть в обычный будний вечер – кроме тебя?
– Да, само собой, – бормочет Туве, и теперь ее черед ощутить, что в воздухе повисло ощущение лжи, так что она берет письмо в руку и начинает подниматься по деревянной лестнице в свою комнату на втором этаже.
– Устала, – говорит она. – Пойду лягу.
Папа смотрит на нее, кивает, прежде чем задать вопрос:
– Как там мама?
В его голосе звучит чувство долга, от которого в Туве вспыхивает раздражение.
– Нормально, – кратко отвечает она.
– А дедушка?
– С ним тоже все в порядке.
Письмо у нее в руке.
Она чувствует, как трясутся руки, и пытается открыть конверт пальцами, не повредив содержимого.
Логотип школы в уголке.
Мечта.
Не какая-нибудь там заурядная школа. Прочь от всех проблем!
От мамы.
Боже, как ей стыдно, когда у нее возникает эта мысль!
Она роняет конверт. Торопливо поднимает, и в конце концов ей удается открыть его аккуратно.
Одинокий лист белой бумаги.
Плотный лист хорошей бумаги. Это может означать только одно, не правда ли? Туве берет письмо с собой в кровать, зажигает ночник и разворачивает листок. Читает, улыбается – и теперь ей хочется прыгать и смеяться от радости, и кричать, но тут она чувствует, как в животе все сжимается: «Мама, мама, как я расскажу обо всем этом маме?»
Малин сняла одежду и улеглась в кровать под одеяло в дешевом пододеяльнике.
Под собой она чувствует очертания мягкого, хорошо знакомого, одинокого матраса.
Пытается вызвать в памяти образ мамы, но это не получается – лицо так и не обретает черт, остается контурным наброском.
«Почему я не могу увидеть тебя, мама? Почему я не испытываю скорби? Или я вытеснила скорбь?
Не думаю. Ты предала меня однажды, не так ли, и ту скорбь, которую я должна бы испытывать сейчас, я чувствовала тогда, ведь так? Возможно, именно эту скорбь я испытывала всю свою жизнь.
Существует ли уважительная причина, по которой можно предать своего ребенка? Бросить его? Нарушить единственно безграничное доверие любви? Повернуться к нему спиной из мелкой злобы, каким-то образом злоупотребить им…
Нет.
Тогда ты заслуживаешь смерти. Тогда ты предатель.
Тайна пока принадлежит папе, но я чувствую, что где-то что-то вот-вот прорвется».
Малин поворачивается на бок. Пытается заснуть, готовясь к тому, что сон придет не сразу, как это обычно бывает, но на этот раз сон наваливается на нее мгновенно.
Во сне она видит Марию Мюрваль.
Еще она видит маленького мальчика на кровати в другой палате; у мальчика нет лица, но есть большой черный рот, и из этого рта вылетают слова на языке, которого Малин не понимает – она даже не знает, человеческий ли это язык.
Еще во сне ей являются девочки с площади.
Они парят, белые и прекрасные, над больничной койкой своей матери.
Прибор искусственной вентиляции легких пищит в ее сне. Он сигнализирует, что жизнь еще не угасла, что пока есть надежда. Девочки улетают вверх и вперед, летят над лесом, далее в сторону неподвижного темного побережья.
И тут девочки кричат. Они оборачивают лица к Малин и кричат от ужаса. Звучат еще какие-то детские голоса, и скоро весь сон Малин наполняется детскими криками.
– Выпустите нас! – кричит чей-то голос.
– Выпустите нас! Выпустите!
Глава 11
Свен Шёман не мог заснуть – в комнате было слишком жарко, – так что он поднялся, не включая света, на цыпочках пробрался по дому, по скрипучему полу, в кухню и сделал себе бутерброд из домашнего хлеба, испеченного женой.
А затем он поступил так, как поступал уже тысячу раз.
Спустился по лестнице в подвал своей виллы, зашел в столярную мастерскую, стены которой были звукоизолированы старыми упаковками от яиц. Бутерброд он съел, стоя у токарного станка, не в силах заставить себя запустить его, тем более взять в руки одну из заготовок, над которыми сейчас работает.
И вот теперь он сидит на табуретке возле станка и своих инструментов, ощущая все одиночество этого помещения, думая о тех чашах, которые он выточил и которые обрели новые дома благодаря магазинчику народных промыслов на Тредгордсгатан.
В его городе взорвалась бомба.
Кто мог себе представить, что такое возможно? Но теперь это случилось. Две девочки убиты, и когда все носятся туда-сюда, когда общественность охвачена коллективной паникой, он стоит среди всего этого, как древняя сосна, которую ни один ураган не в силах сломать.
Малин.
В отношении нее он не уверен. Ей удается продержаться без алкоголя, и у них с Туве вроде бы снова наладились отношения. А вот с Янне?..
«Я не жалею, что заставил ее отправиться в реабилитационный центр, хотя в каком-то смысле ощущаю, что она никогда больше не сможет мне доверять, словно раньше она считала само собой разумеющимся, что я всегда прислушаюсь к ее воле, как бы там ни было.
Она управляла машиной в нетрезвом виде.
Приходила на работу пьяная.
Все это чуть не принесло ей крупные неприятности, и кто-то другой мог пострадать. Ни того, ни другого я просто не мог допустить.
А теперь еще ее мать… Помню, что происходило со мной, когда умерла моя мама. Как будто у меня отняли чувство защищенности, я почувствовал, что наконец-то стал взрослым, что теперь свободен от страха потерять ее.
Я горевал, но прежде всего я рос. Она прожила большую жизнь, дожила до преклонных лет, ее любовь я могу ощущать и сегодня. Но тогда у меня возникло чувство, будто во мне образовалась дыра, которая никогда не заполнится.
Малин балансирует на тонком канате. Все что угодно может заставить ее оступиться и сорваться в темноту. Но Малин – человек, а нам, людям, нужно уметь справляться именно с этой задачей – быть людьми».
Маленькие беззащитные люди.
Убить каждого, кто поднимет на них руку.
Убить.
Юхан Якобсон смотрит на своих детей, спящих в детской на первом этаже дома. Он наконец-то дает волю чувствам, не испытывая ни малейшего стыда.
Его дети почти ровесники девочкам, погибшим сегодня на площади. Невероятно. Но вместе с тем все это реально.
И Малин.
Малин, которая как раз в тот день хоронила мать. Кажется, это взрыв каким-то противоречивым образом помог ей собраться и выпрямиться. Она словно стала плотнее, отчетливее – происшедшее помогло ей справиться со своей бедой, выжить.
Юхан закрывает дверь в комнату детей.
Стоит в темной прихожей.