Она смотрит через стекло на Людвигссона, который внутренне мечется между страхом и высокомерием.
– Расскажи о Фронте экономической свободы, – повторяет Юхан. – Многие согласятся с вами по сути дела. Люди ненавидят банки – так и есть. И многие наверняка сочтут, что это правильно – наказать банки за их жадность.
Людвигссон улыбается ему заговорщической улыбкой.
– Если ты расскажешь, если ты признаешься, то твои идеи займут немало места в СМИ. Ты станешь великомучеником – но это возможно, только если ты заговоришь.
– Твой папа, – произносит Зак. – Его выгнали с работы?
– Да. И теперь ему не найти другую работу. И все потому, что эти гребаные банки дали слишком большие кредиты долбаному инвестору. Именно такие, как этот Фалькенгрен, сломали жизнь моему отцу – а в этой стране масса таких людей, как мой папа. Но банки и их лакеи только набивают себе карманы. Этот самый Фалькенгрен заработал в прошлом году двадцать миллионов, а моего папу выгнали взашей, потому что банк рефинансировал предприятие, на котором он работал. Это абсурд. Полный бред. И этому нужно положить конец.
Произнеся эти слова, Людвигссон поднимает брови, затем опускает веки и делает вид, что заснул.
– А сейчас ты откроешь свой поганый рот и все расскажешь, чертов детоубийца, слышишь?
Зак встает – два шага вперед, – сжимает в пальцах дреды и сдергивает Юнатана Людвигссона со стула. Малин видит, как все это происходит, чувствует, что внутренне поддерживает насилие – так ему и надо! Ненависть к убийце детей – все то же неконтролируемое чувство, как и тогда на поле. Карим и Свен неподвижно стоят рядом с ней, стиснув зубы.
– Ты у меня заговоришь, чертова дрянь! Все расскажешь о Фронте экономической свободы, о том, что ты делал в Стокгольме, и о том, как ты или кто-то другой подложил бомбу.
– Ты послал сообщение, другие взорвали бомбу! – кричит Юхан, но его злость звучит убого, в нем нет настоящей ярости. – Кто он – человек с велосипедом?
– Это что такое? – кричит Юнатан Людвигссон, стоя на цыпочках под хваткой Зака, с перекошенным от боли лицом. – Что за чертова Гуантанамо?
Но Юхан не отвечает. Просто игнорирует вопрос. Похоже, он решил, что дружелюбные разговоры закончились. Он продолжает наседать:
– Кто был человек, подложивший бомбу возле банка?
Зак поднимает руку, так что носки Юнатана Людвигссона отрываются от пола.
– ЦРУ, вы просто проклятое ЦРУ! Я не знаю никакого человека с велосипедом.
Зак отпускает Людвигссона, так что тот плюхается на стул.
– Ты не знаешь? – переспрашивает Юхан. Теперь его голос звучит по-настоящему жестко, словно его собственные дети погибли от взрыва.
Так что ярость в нем все же есть.
Насилие по отношению к детям вырисовывает характер человека.
«Такое не прощают, – думает Малин. – Такое нельзя прощать».
– И ты думаешь, мы тебе поверим? – рычит Юхан.
Юнатан Людвигссон ухмыляется.
– А если б даже и знал, я бы все равно тебе не рассказал, верно?
Затем он снова делает все тот же жест, проводя пальцами по губам, Зак снова кидается на него, Людвигссон сгибается, уходя от удара, и в ту же секунду Карим, стоящий рядом с Малин, приходит в движение и открывает дверь в помещение для допросов. Его темное лицо в профиль кажется еще темнее в неровном свете, и он произносит властно:
– Достаточно. Хватит. Оба по домам спать. И ты тоже, Малин.
Карин Юханнисон обследовала все поверхности в прицепе на предмет отпечатков пальцев, перерыла все ящики в поисках доказательств, заглянула в каждый угол, ища следы, остатки взрывчатых веществ, пероксида ацетона или чего-либо другого, необходимого для производства бомбы.
Прошло немало времени.
И вот теперь она стоит одна в тесном помещении.
Убирает с лица прядь светлых волос, ощущает усталость, однако ей хотелось бы видеть сейчас рядом с собой Зака.
То, что начиналось как невинное приключение на стороне, стало для нее чем-то большим – и все получилось совсем не так, как ей представлялось. Теперь она вдруг осознает, что ей мыслилось все как раз наоборот – что она будет играть с ним в игру страсти, что она будет управлять процессом и вертеть этим грубым, словно вырубленным из деревяшки топором, полицейским.
«Он использует меня. Когда хочет. А не я его. Между тем сексуальное общение с Калле прекратилось вообще, я его не переношу, а его это, кажется, вполне устраивает. Бывает ли нам вообще весело вместе?
Неужели я влюблена в Зака? Не хочу даже думать об этом…»
Вместо этого она громко ругается, чтобы заглушить свои мысли, начинает размышлять о трех изъятых ими компьютерах и о том, что вагончик являлся как бы маленьким технологическим центром.
Она стоит неподвижно, вдыхая затхлый воздух – запах бедности, дешевого отпуска в кемпингах, сигаретных окурков и пустых бутылок, немытой посуды из-под фасолевого супа, и снова произносит:
– Проклятье!
«Мы что-то пропустили», – думает Карин, встает на колени, шарит руками вдоль краев пробкового пола, трогает плинтусы рядом с диваном, но те сидят намертво – похоже, к ним никто не прикасался с тех пор, как был построен прицеп. Она продолжает поиски в той части, где расположены кухня и туалет, ползает на четвереньках – и вновь возвращается туда, откуда начинала поиски.
Поднимается.
Кухонные шкафы привинчены к потолку.
Но разве потолок не ниже, чем он должен быть?
Карин снова встает на один из встроенных диванов, открывает кухонный шкафчик, достает барахло, которое только что сложила обратно, засовывает пальцы одной руки под верхнюю кромку и нажимает.
Потолок внутри шкафа вдруг отсоединяется, падает вниз, увлекаемый неодолимой силой, – и пальцы Карин касаются холодной стали.
Она роется дальше.
Достает свои находки.
«Узи». «ЗИГ-Зауэр». Три гранаты. Она продолжает рыться в пространстве между потолком вагончика и наружной крышей, и вдруг ощущает пальцами нечто вязкое.
Может быть, следовало бы соблюдать осторожность?
А что, если тут заложена бомба?
Однако она не в силах сдерживаться, тянет на себя пакет и видит нечто – это похоже на три больших упаковки со взрывчатым веществом, белые кристаллы за полупрозрачным полиэтиленом, которых достаточно, чтобы взорвать целый квартал Линчёпинга.
Осторожно, Карин!
– Мне нужна помощь! – кричит она полицейским, которые, как она надеется, все еще стоят снаружи. – Срочно!
И тут Юханнисон слышит резкий агрессивный звук – писк, проникающий в плоть и кровь, и дальше, куда-то за пределы спинного мозга.
– Мы ничего не знаем.
Допрос трех других активистов ничего не дал.
– Да, у него действительно был открыт тот сайт, когда мы вошли, но ведь на этот сайт сейчас пялится большая часть Швеции, не так ли?
Вальдемар Экенберг был неудержим. Разбил губу Конраду Экдалю, однако добиться чего бы то ни было ни от кого из них не удалось.
Свен Шёман сидит в своем кабинете, устало опустившись в черное кожаное кресло.
Часы показывают половину третьего утра, но светать еще не начало. Он думает о том, как идут дела у Карин в вагончике-прицепе.
Удалось ли ей что-нибудь найти?
Полицейские из оперативной группы уже дома, в своих постелях, сам же он решил урвать несколько часов сна в комнате для отдыха – этого дивана ему вполне хватит.
Все это время он ходил от одного помещения для допросов к другому.
Трое растерянных, сбитых с толку молодчиков, похоже, говорили правду. Они сказали, что собрались в вагончике, чтобы выпить, – они понятия не имели, что Юнатан Людвигссон может иметь какое-то отношение к Фронту экономической свободы. София Карлссон, сознание которой теперь полностью прояснилось, кажется, тоже говорит правду.
Это ставит в тупик.
Но, возможно, у Юнатана Людвигссона было множество других сообщников.
Или он просто работал с одним напарником.
Свен думает о своей жене, спящей в постели дома, на вилле.
Дорого бы он отдал, чтобы прижаться сейчас к ее жаркому телу.
Свен закрывает глаза.
Может быть, ему удастся заснуть прямо здесь, в кресле?
Но нет, тогда откажет спина.
Он встает.
В эту минуту звонит телефон. Свен успевает подумать: «Это наверняка Карин. Она закончила работу в вагончике».
Глава 25
Что происходит ночью, когда опускается тьма?
Мы видим, как ты спишь, Малин.
Ты вернулась домой, некоторое время смотрела на спящую Туве, а потом легла и заснула, не раздеваясь.
Но мы понимаем, что ты устала. То, что случилось с нами, бередит твой мозг, сердце, душу.
Кто совершил над нами зло?
Юнатан? Прихожане аль-Кабари? Или те, которые обожают мотоциклы? Кто-то еще? И что произошло там, в вагончике?
Кто взорвал бомбу в Линчёпинге в прекрасный весенний день?
Чего добивается зло? Пытается ли оно добраться до сидящих взаперти мальчика и девочки? Тех, которых ты должна поскорее спасти, Малин.
И все остальное, Малин.
Как твое тело громко требует чего-нибудь выпить.
Твоя мама. Твой папа и Туве. Со своими тайнами. Мы любим тайны, но не такие.
Зубы варана, Малин.
Кровожадные звери проснутся в своих берлогах сегодня ночью.
Кто движется в сторону больницы? Где мама борется, сама не зная с чем, в своей больничной койке в одинокой палате.
Что-то черное приближается к ней.
Проснись, мама, проснись!
Нет, не просыпайся.
Приходи к нам. Не просыпайся, не просыпайся больше никогда.
Малин спит, подложив руки под голову, но это не спокойный сон ребенка.
В ее снах ей являются лица.
Ее мама стоит в черном углу и возмущенно ругается, но никаких отчетливых слов не доносится из ее рта, лишь нечленораздельные звуки, которые, кажется, режут тело Малин на куски. В другом углу комнаты девочки Вигерё играют с двумя другими детьми. Они возят машинки из «Лего» туда-сюда, по какой-то заданной траектории, напоминающей о том, как самый первый человек в истории чего-то пожелал.