– Они справятся, – произносит Бёрье, словно пытаясь убедить самого себя. – Зак – суровый мужик.
– Надеюсь, что они пристрелят их, если найдут, – говорит Вальдемар в надежде, что Бёрье будет возражать.
– Да, и свидетелей не будет, – произносит вместо этого коллега.
– Ты крут, – отвечает Вальдемар.
– В отличие от тебя, я крут по-настоящему, – отвечает Бёрье. – И потому могу позволить себе иногда быть мягким.
– Ты философ.
– Налей себе виски, – говорит Бёрье.
Вальдемар ухмыляется.
– Да ты что, у меня с прошлого раза до сих пор башка раскалывается.
Малин просыпается от телефонного звонка.
Ей удалось поспать около часа на откинутом пассажирском сиденье, и, прежде чем ответить, она думает, что скоро они уже будут на месте.
Голос Туве:
– Мама, где ты? Я пыталась тебе дозвониться.
Малин рассказывает, куда направляется, – что следствие увело ее к северу от Стокгольма. Но что завтра она обязательно вернется домой.
– Мне тебя не хватает, – говорит Туве. – Когда ты вернешься, мы поедем в Хельсингланд. К моему дяде, твоему брату.
– Обязательно, – отвечает Малин.
– Ты должна взять меня с собой.
Малин ощущает недоверие в голосе Туве, и ее вдруг пронзает мысль, что она несется куда-то в ночи и, возможно, подвергает себя смертельной опасности, не подумав о дочери, которая останется без матери, если что-нибудь случится.
«Впрочем, Туве уже не ребенок, иногда она взрослее и мудрее меня».
– Само собой, мы поедем вместе, – говорит Малин. – Мне бы и в голову не пришло поехать к нему без тебя.
Туве прощается и кладет трубку. И Малин чувствует, как весь страх перед поездкой в Хельсингланд улетучивается – такой эффект произвел на нее голос дочери.
«Она говорила так, словно ее мало интересует, где я и чем занята. Хотя, конечно, у нее своя жизнь. Она не в состоянии изображать чувства или тревожиться за мать. Кажется, она даже не подумала, что задание, на которое я выехала, может оказаться опасным».
Встречная машина.
Водитель не выключает дальний свет, и Малин видит, что Зак щурится, но сама смотрит широко раскрытыми глазами.
Свет.
Яркий свет.
А затем – когда тебя ослепили – наступает непроглядная тьма.
И Малин чувствует – они на верном пути, они спасут детей.
Они спасут Елену и Марко.
Не может быть, чтобы было уже поздно.
Страх – он твой слуга?
Юсеф Куртзон вглядывается в темноту своей слепоты. Он знает, что ставки сделаны, что жизнь – игра, в которую хочется играть до конца.
«Слабость – что вы намерены с ней сделать? Со своей неуверенностью?»
«Я играю с вами», – думает он в тот момент, когда что-то колет его в легкие, и все тело сотрясается от мощного приступа кашля, так что стенки легких, кажется, вот-вот лопнут.
«Я ни на минуту не прекращал игры. Удовольствие всегда доставалось мне, как сейчас, этой ночью, когда все идет к финалу».
Чучело варана злобно шипит рядом с ним. Мысленно он гладит его, похлопывает по холодной спине, смотрит в темноту.
Его слепота – белая слепота.
Он не боится темноты. Именно ее он искал всю жизнь, сделал ее своим достоянием.
Юсефина.
Леопольд.
Хенри.
Близнецы Тюва и Мира.
Те, другие дети.
«Скажите, вы слышали когда-либо о более грандиозной игре?»
Он закрывает слепые глаза, пытается представить себе, что теперь будет происходить, наслаждаясь тем, что является творением всей его жизни.
Глава 58
Не вышло.
Они зажгли свет в комнате, где держали детей, увидели их картинки на стенах с размытыми контурами, увидели ужас в их широко раскрытых глазах, услышали их крики, обращенные вверх руки – а потом дети крепко вцепились друг в друга, а братья нацелили на них свои пистолеты, но так и не смогли выстрелить.
Хенри и Леопольд Куртзоны стали кричать друг на друга. Их голоса смешались, так что их уже невозможно было различить.
– Ну, давай же!
– Стреляй!
– Это твоя задача.
– Убей их, стреляй, черт подери!
Но ни один из них не смог спустить курок.
Нанять кого-то совершить для них убийство – одно дело, и совсем другое – сделать это своими руками. То, что произошло где-то, кажется вымыслом. Реальность – совсем другое дело.
Дети замерли посреди комнаты. Молчат. Словно ослепли.
Леопольд и Хенри увидели маленькие тела в темной комнате и снова начали кричать:
– Ты должен выстрелить! Мы не можем это так оставить!
Но тут Хенри заговорил другим тоном:
– Мы должны оставить их в живых.
– Мы должны убить их! – крикнул ему в ответ Леопольд.
– Я не могу. Тогда сделай это ты.
– Если мы не убьем их, они никогда не исчезнут.
– Посмотри, какие они напуганные!
– Тогда я убью тебя.
– Не сможешь. Ты прекрасно знаешь, что не сможешь. Оставим их здесь. Мы не можем предать друг друга.
Леопольд посмотрел на брата, понимая, что тот прав, затем кивнул.
«Хорошо, оставим их здесь. Кто ожидал чего-то другого? Я сдаюсь, как всегда, я же полный ноль».
Братья заперли дверь, оставив детей одних, взбежали вверх на террасу, бросили оружие на каменный пол и устремили взгляды на темный сад, на черное, почти неподвижное море и на сараи с животными. Услышали, как что-то незнакомое колотится в дверь изнутри в одном из сараев, и почувствовали, как подступает отчаяние и ими овладевает примитивный инстинкт самосохранения.
«Что делать? Бежать? Оставить их здесь? Но куда нам податься – или застрелиться, оставив детей в живых, или застрелить их, а потом застрелиться самим?»
Вопросы, движущиеся по кругу.
Все, что минуту назад, внизу, у входа в комнату, казалось таким очевидным, теперь снова вернулось вопросительными знаками, с которыми никак не справиться.
И что бы они ни делали, как бы ни старались вытравить из себя все сочувствие, оно по капельке возвращалось обратно, и это вызывало у них фрустрацию.
«Мы не такие.
Мы руководствуемся математикой.
Рациональным мышлением».
А у дверей комнаты тикает бомба. Та, что они заказали в Бангкоке перед похищением детей на Пхукете, – ее мощности достаточно, чтобы разнести весь особняк на мелкие кусочки. Пилот чартерного самолета и не подозревал, что они везут такое в своих чемоданах. Против украденных детей он не возражал. Но бомба?..
Они приземлились в аэропорту в Йевле, а затем привезли детей сюда. Тогда братья пребывали в радостном возбуждении: «У нас получится, мы справимся».
В последний день они не заботились о бомбе. Были не в состоянии думать о ней. Угроза близкой смерти – их и детей – повисла в воздухе.
Дать бомбе взорваться? Через пару часов надо снова переставлять часовой механизм.
– Сваливаем! – крикнул Леопольд.
– Может, все-таки отпустим детей на свободу? – спросил Хенри.
– Мы должны убить их.
– Так поступил бы отец, да?
Они снова вернулись на нижний этаж, открыли двери, вытащили детей и поволокли их в гостиную.
Сначала они проверили часовой механизм бомбы и переставили его чуть-чуть назад, дав себе чуть побольше времени. Сейчас, когда на море спокойно, они наверняка без труда доберутся через Балтийское море до Эстонии.
Дети молчали, как мыши. Даже трехлетка не проронил ни звука, словно они уже перешли за границу страха, за пределы всего живого, еще до того, как умереть.
От них плохо пахло, когда братья забрали их из комнаты. Их тела были покрыты засохшей коричневой грязью, и они больше смахивали на животных, чем на маленьких людей.
– Может быть, возьмем их с собой? – спросил Хенри. – Они пригодятся как заложники.
– От них больше проблем, чем пользы, а если нас задержат, то срок нам дадут бесконечный, – ответил Леопольд, и Хенри понял, что брат прав. То, что нужно сделать, следует довести до конца.
Братья сели, взяв детей на колени, обняли их, чтобы успокоить, а потом поднесли пистолеты к их вискам.
Глава 59
Они сворачивают направо, в сторону моря, которое должно быть расположено в нескольких километрах к востоку.
Пустые дачи среди деревьев. Они только что проехали мимо таблички, указывающей дорогу к старому детскому лагерю, в пятнадцати километрах отсюда.
Навигатор ведет их правильным курсом.
Их движение во тьме регистрируется на яркой цветной панели, освещающей темный салон машины.
– Как ты думаешь, они там? – спрашивает Зак.
Ощущая на груди холод пистолета, Малин произносит:
– Не знаю, но у меня такое чувство, что мы идем по верному следу.
Они проезжают то, что должно представлять собой последний дом перед тридцать седьмым номером – домом, которого нет, но который, тем не менее, существует.
Свет фар освещает лес, зелень густеет, кажется почти тропической – но ведь не может же здесь быть пальм? Нет, сосны, ели, густые заросли папоротника – и острое ощущение того, что находишься в первобытном лесу. Они проезжают еще несколько километров, прежде чем дорога выходит к морю. Здесь светлее, и Зак отключает дальний свет, чтобы не выдать их появления – если вдруг кто-нибудь их здесь ждет.
Они объезжают большой мыс, затем небольшой залив и медленно движутся вперед по гравийной дороге, и вдруг остров вырастает перед ними, а высокие сосны, окружающие жилой дом, угадывающийся в глубине леса, кажутся башнями воображаемого замка.
Свет в окнах.
Там кто-то есть.
Братья?
Дети?
Люди, насильно овладевшие природой. Срубившие растения, забившие сваи – и потом восстановившие зелень, чтобы жить здесь со своими чудовищами.
Есть что-то особенное в этом месте. Остров излучает какую-то энергию.
Здесь человек не должен был строить своего жилища.
Здесь природа должна была остаться нетронутой.
Малин и Зак припарковали машину в двухстах метрах от моста, ведущего на остров, и подкрались к высоким, метра два высотой, воротам, опутанным колючей проволокой.