Но я сканировал ватажников «Эмоциональным окрасом» и убивать не спешил.
Разве только, если они не начнут первыми.
Глава 11
Напряжение нарастало. Ещё немного, и стены ущелья снова окропятся человеческой кровью.
— Бесноватый ты с нами? — с тревогой в голосе уточнил Трофим.
— С вами, с вами, — невесело хмыкнул я. — Куда ж мне деваться.
Хотя, кто с кем, это с какой стороны посмотреть. Если дойдёт до огневого контакта, у них без меня нет ни единого шанса. Ситуация сильно не радовала. Вдобавок ко всем неприятностям ломала первоначальные планы. Я здесь. Димыч там. И чем дело закончится пока непонятно.
Ощутив «Укол чужого внимания», бросил взгляд влево. Увидел Митрича, который пристально смотрел на меня. Прочитал в глазах тот же вопрос. Снова хмыкнул. Ответ, соответственно, тот же. Мне Митрич с Трофимом ближе, чем все ватажники этого мира. Само собой, из присутствующих.
«Чего вы тянете? Нападайте! Ну!», — потребовал Мишенька в очередном припадке агрессии.
И здесь вынужден с ним согласиться. Нападение — лучшая из защит. Будь я один, так бы и сделал. Но пока на меня никто не напал. А успев прокачать ситуацию своими Дарами, я выбрал выжидательную тактику. От обороны.
Бессмысленную бойню устраивать не хотелось, а любое движение с моей стороны вызовет ответное действие. Пальцем шевельну и получу залп из всех стволов. Стрелять начнут просто из страха. И учитывая огневую мощь ватажников, мы так или иначе понесём потери. Смоляную завесу поставить я не успею. Янтарный щит прикроет только меня и тех, кто за мной. Так что Митрича и его группу сразу заминусуют. Чего нельзя допустить.
Поэтому я приготовился скастовать щит и тут же атаковать Смоляными шарами, но пока перебирал эмоции здесь собравшихся. Не только противника, но и соратников. Чтобы понять, кто слабое звено там, и на кого можно рассчитывать здесь.
В рядах ватажников преобладала опаска. Я показал, на что способен в бою и цепляться со мной никто из них горячего желания не испытывал. Даже парни в мобильных доспехах надеялись, что до стрельбы не дойдёт. Особенно Грек. Тот вообще переживал, что я припомню ему начало знакомства и прибью его первым.
Среди моих всё было не однозначно. Решимость идти до конца определилась лишь у Трофима и у троих матросов с «Архангела». Суета откровенно трусил и втихомолку искал, где бы спрятаться. Коряга проявлял обречённость и покорность судьбе.
Справа, где док пользовал раненых: усталость, облегчение боли, смутная радость, что остались в живых. Первое чувство, понятно, исходило непосредственно от Лексеича. Второе и третье — от его пациентов.
Слева, в группе Митрича: угрюмость, уверенность в своей правоте, адреналиновый шквал в преддверии боя и… Предвкушение выгоды?
«Да ладно! Кто это там у нас такой предприимчивый?», — изумился я и повернулся, чтоб посмотреть.
Конечно, Митрич. Кто же ещё? Но тот уже и сам открыл свои карты.
— Ну что сынки, погутарим за дела наши грешные? — проскрипел он, обращаясь к ватажникам, и чуть опустил к земле ствол паромёта.
Слова и жест Митрича были восприняты с энтузиазмом всеми без исключения. Плохой мир всегда лучше доброй войны. Что конкретно он затевал, никто не догадывался, но и не интересовался особо. По рядам прокатился вздох облегчения. Напряжённость чуть спала. В эмоции вплелась большая доля надежды. А Митрич между тем продолжал:
— Вы там порешайте, кто у вас теперича старший, а мы тут пока с хлопчиками потолкуем.
До обсуждения не дошло. В той стороне, где док уложил раненых, сначала послышалась возня, потом слабый голос.
— Нечего здесь решать, — просипел Добруш, неловко поднимаясь на ноги. — Я старший, как был, так и остался. А ты чего удумал, старый хрыч?
— О, гля-ка Добруш. Совсем как живой, — схохмил ничуть не смутившийся Митрич. — А я уже думал, тебя того этого…
— Не дождёшься, — буркнул Добруш и, прихрамывая, направился к нам.
Митрич что-то шепнул Молчуну и выступил ему навстречу.
С появлением командира ватажники воспрянули духом, заметно успокоились и, как бы это странно ни прозвучало, расслабились. Похоже, ответственность на себя брать никто не хотел, а старшие на то и старшие, чтобы решать все проблемы. Похожие эмоции испытывали и старички-работяги. Только мои пребывали в растерянности. Да и я от них недалеко ушёл. Происходящее всё ещё оставалось за пределами моего понимания.
Но если посмотреть с другой стороны, сейчас эти пределы можно расширить.
Насколько я успел узнать Митрича, он ничего не делал с бухты-барахты. У него всё всегда распланировано, ходы записаны, и в запасе несколько вариантов. И раз он поднял тему, значит всё уже сто раз просчитал и уверен в успехе. Как минимум заготовил аргументы для конструктивного разговора.
Я решил не дёргаться и приготовился слушать, стараясь не отвлекаться на недовольный бубнёж Мишеньки. Он сейчас единственный рвался в бой и подбивал меня развязать военные действия.
Добруш с Митричем остановились друг против друга, аккурат посерёдке между враждующими сторонами.
Все следили за развитием событий. Ватажники со старичками с интересом. Новички с долей тревоги. Я же, помимо прочего, отслеживал ситуацию Дарами. И локальную: наблюдал за изменением эмоционального фона, чтобы не прозевать нападение. И общую: шерстил «Панорамой» дорогу в двух направлениях и ближайшие горы. Не исключал, что беглецы вернутся сюда с подкреплением.
Между тем диалог начался, и не сказать, что в дружелюбных тонах.
— Ну, старый, и какого лешего ты решил тень на плетень навести?
Добруш, несмотря на ранение, с ходу начал давить. Набычился, расщеперился, навис над Митричем, показывая, кто тут главный. Но тот тоже не пальцем деланный. Не поддался.
— Ты охолонь, милок, охолонь, — процедил Митрич, прожигая Добруша взглядом. — Хочу кое-что прояснить, чтобы потом вопросов не возникало.
— Нашёл время. На базу вернулись бы, там Проша всё на порядок бы и поставил.
Вот здесь согласен. На базе разговаривать было бы как минимум безопаснее. Но оставались сомнения в решениях Прохора. Похоже, Митрич мою точку зрения разделял.
— Проша? — скептически хмыкнул он. — Твой Проша с нами под пули не лез. И когда он ещё нарисуется… А потому мы всё решим здесь и сейчас. Ты и я. Как два старшака.
— Это с каких это пор ты старшаком заделался, старый?
— Я, милок, в старшаках ходил, когда ты ещё поперёк лавки помещался. И за меня в Диких Землях тебе любой скажет, — с насмешкой проговорил Митрич.
— Любой, — фыркнул Добруш. — А чего тогда в долговую яму попал?
— За то и попал, что законы ватажничьи соблюдаю, — отрубил дед. — Но это уже дело прошлое. Я долги с лихвой все закрыл и теперича вольный охотник. Как и все мои хлопцы. И они мне доверили слово держать. Или ты сомневаешься в моём праве?
Добруш буркнул в ответ что-то ругательно-невразумительное и было потянулся за револьвером, но тут же отдёрнул руку. Видимо, Митрич насчёт прав не наврал.
— Если сомневаешься, ты оспорь! Докажи свою правду, — продолжал давить он и в его интонациях прозвучала угроза уверенного в себе человека. — Хлопцев твоих только жаль. Полягут ни за что ни про что.
На этих словах дед сокрушённо вздохнул, явно играя на публику, и его ход оправдал себя полностью. Ватажники загомонили, показав, что зазря полечь они не хотят. А «Эмоциональный окрас» передал недовольство и несогласие с линией Добруша. А тот и сам уже понял, что мальца перегнул и пошёл на попятную.
— Ладно, ладно. Чего ты быкуешь? Я просто спросил…
Митрич тут же этим воспользовался для закрепления достигнутого успеха. Он достал из кармана блокнотик, поднял его над головой и, повысив голос, сказал:
— Вот здесь у меня всё про всех записано. Сколько был должен и сколько отдал. Если кто хочет, может проверить. Нет таких? — он обвёл ватажников пристальным взглядом. — Тогда будем считать, эту тему закрыли. Так?
Последняя фраза предназначалась непосредственно Добрушу. Если тот скажет слово, задней уже не бывать.
— Так, — нехотя кивнул он. — Ты только уточни, кто твои, кто чужие.
Я напрягся. Этот камень полетел в мой огород. Но Митрич уже полностью владел инициативой и словно знал наперёд, что этот вопрос зададут.
— Хорошо, что спросил, — довольно хмыкнул он и снова развернулся к ватажникам: — Как думаете, ватажнички, сколько бы вас осталось в живых, кабы не Бесноватый? Ляксеич скольких подлатал? Скольким остальные сынки помогли?
В ответ повисло гробовое молчание. Задумался даже Добруш.
— Ну? Чего языки в жопу засунули? — не давал спуску Митрич. — Я жду.
— Да чего уж там, старый, — пророкотал Грек через усилитель экзо-доспеха. — Раскатали бы нас в плоский блин, если б не он.
— А теперь спрошу вас, кто они теперича? Каторжане али вольные люди? — задал вопрос Митрич, разыгрывая партию, как по нотам.
На этот раз ответили без промедления, синхронно в несколько голосов.
— Вольные.
— Прошли крещение кровью.
— Заслужили свободу.
— Добруш, ты скажи, — прищурился дед.
— Я-то скажу, — отвёл глаза тот. — Не знаю, как Проша посмотрит.
— А это уже забота твоя. Решаем здесь и сейчас. Забыл? Или ты не старшак?
Митрич технично перекрывал все лазейки и Добруш, как бы ему ни хотелось обратного, был вынужден признать наш статус свободных людей.
— Ладно, согласен. Без парней нам бы худо пришлось. Подловили нас как тупоголовых бакланов, чего там базарить, — согласился он и пообещал (без особой уверенности): — С Прошей решу.
Всё есть. Старшак договорённости зафиксировал. Я прямо сейчас могу отсюда свалить, и никто мне слова не скажет. Единственно, свободу, как, впрочем, и жизнь, в Диких Землях надо ещё сохранить, но это уже дело второе.
Начало разговора откровенно порадовало. Я прямо на этом бы и закончил, но Митрич, похоже, только размялся.
— Таперича насчёт бакланов, — протянул он и с хитрым прищуром глянул на Добруша: — Как трофеи будем делить?