Я подошла к полкам взять что-нибудь почитать, темные очки, идеальное время для чтения — чтения-спасения, гравитации, в которой — спасение, смысл и квинтэссенция самой жизни… только не перестарайся, сказала Анна… ладно, попробую. В этом воздухе и в одиночестве немыслимо иметь какие-либо проблемы с головой, могу даже начать писать, я ведь так и сказала, почему бы и не попробовать в самом деле, иногда что-то из обещанного сбывается… я писала о святой, но уже не помню, что именно… болезненные слова… вообще как-то всё осталось болезненно незавершенным, болезненно незавершенным… насколько я помню…
… скажи все-таки, почему ты это сделала?.. почему?
Я сняла с полки одну из книг, а именно — ту книгу, всё называется «книгой» лишь потому, что молчаливые слова беззвучно собраны между обложек, но у этой — свой голос: «Книга жизни ее», рассказанная ею — ею, которая и есть она сама, и кто только придумал это название, явно не она, и вообще это безумная затея — рассказать свою жизнь, иллюзия… ничего нет, кроме деталей жизни, разбросанных во времени, а их слишком много, чтобы рассказать о них…
будь спокойна, Анна, это всего лишь любимые страницы…
Но и они совсем не нужны в это утро, в котором нет ничего, кроме времени… не нужны слова, мне хватит и образа, портрета на обложке: Тереза, ей где-то между сорока и пятьюдесятью, сидит за столом, пишет — глазами и кистью Риберы[8]… на толстой книге — череп, над ее головой кружит голубь, в руке перо, жест, напоминающий жест дирижера, знак словам — остановить, задержать или приблизить к себе… всё это никак не связано с временем, текущим мимо меня, с кофеваркой в углу, ковром в мелкий узор, занавеской, которую слегка колышет ветер, это только Рибера, пронизанный мраком, коричневое проступает сквозь мрачно-красное, почти черное, с едва светящимися кое-где точками… тона… тональность… глаза чернее черного, темнота, излучаемая ими, темнота, которая высекает искры, как контрапункт к поглощающим черным очертаниям черепа и — неожиданно — белоснежное, под черной монашеской ризой, одеяние с широкими, вразлет, краями, так напоминающими крылья…
… смотри не развороши прошлое…
Постараюсь.
Я поставила книгу на место и вернулась на террасу, опустилась в шезлонг в ее густой тени, плоть моря заполняет мои глаза, море подступает. Ровное и гладкое, как натянутое полотно, на котором лучи рисуют то, что человек в свой последний миг сохранил своим зрением, и образ с обложки отпечатался на поверхности воды… увиденное в последний миг проступило между бликами на воде, соединилось в картину — это она сама — она… человеку нелегко приходить в себя после видений; на поверхности воды можно галлюцинировать, на поверхности полотна — тоже… можно представлять себе, как перо, выпавшее из крыла голубя, мягко опускается вниз, и она ловит его, ее глаза обращены вверх, а на губах невольно появляется улыбка благодарности за ниспосланное ей свыше перо… именно им она заполнит пустые листы, приготовленные именно для нее… я могла бы точно это описать, если бы у меня была рука… зачем? Чтобы заполнять, как она, пустые часы ее словами… или пусть кто-нибудь другой нарисует их или положит на книгу под черепом, и он придавит их своей тяжестью… Неясно только, для чего пишутся эти слова — для жизни или для смерти, но она, наверное, знала ответ, знала. Хотя это лишь мое предположение, так… мысли, навеянные картиной, нечто, проскользнувшее по поверхности моря… а в моих глазах запечатлелся только один миг — когда святая поймала перо, с любовью опустившееся сверху, от голубя, и с любовью же принятое ею… почему с любовью? Она так думала, так это было…
о Тереза,
о Тереза…
перо голубя качается в волнах… но этого уже нельзя увидеть. Это — сон.
Мой желудок внезапно свела судорога, что-то там взбунтовалось. Знакомые симптомы… нельзя оставлять свои мысли в таком хаотичном состоянии… Я перевела взгляд с воды на скалы, обнимающие залив, одна панорама сменяет другую, глазами прошлась по извилистой дорожке вдоль ажурной ограды в ромбах… «я это уже где-то видела» в ткани совсем ясного воспоминания… резная кованая решетка, а местами — грубая деревянная… и калитка, закрытая на замок,
да, Тереза.
Я закрыла глаза, не хочу смотреть, хочу спать. В последнее время, когда тоска клубком сворачивается в моей груди, а потом лопается, растекаясь по телу вместе с током крови, я засыпаю совсем легко, не так, как раньше, когда дни и ночи я кое-как перемогалась с единственным желанием — исчезнуть безо всякого сна, мне действительно хотелось исчезнуть, и иногда я могла сказать: потому что… и чем-то заполнить это «потому что», но чаще просто свет гас и ночь накрывала меня или всходило солнце после бессонной ночи… в подобные моменты все твое существо цепенеет, мозг скорее пуст, нежели напряжен, нежелание жить перетекает в желание спать и… в невозможность уснуть… ты ждешь, чтобы что-то закончилось, свершилось, закончилось всё… вероятно, многие переживали подобное состояние… исчезновения, безысходности тупика. Чувства и ощущения повторимы, и у каждого есть свои способы выбраться из этой засасывающей спирали и принять как угасание света, так и восход солнца — вон как красиво… и правда, всё закончилось, на горизонте появилось солнце, а когда я открою глаза, оно уже будет высоко в небе…
до моих ушей доносится пароходный гудок, так трубит слон…
Он не сможет изчезнуть, как этот корабль…
когда-то я жила рядом с зоопарком, потом его то ли сломали, то ли перевели в другое место, и слон перестал трубить… а что? здесь где-то есть порт? На мгновение я открыла глаза, на горизонте действительно шел корабль… ну и глупая же я, Анна была права, смотри не развороши прошлое, ничего, я не буду его ворошить и к Терезе не стану прикасаться… веки тяжелеют, до чего же все-таки хорош этот способ спасения — сон, глаза закрываются и остается лишь шум моря, морю бы следовало быть синим, но нет, оно другое, я уже писала когда-то об одном очень синем море, целую книгу про него написала, оно и было таким — синее, южное и теплое, я его не придумывала; я люблю море, любое, неважно — какое оно и где находится… этот вот берег или средиземноморский, афонский, берег Нормандии, он безнадежно красив там, у Баальбека, Баальбек — придуманное название… северный океан, однако, невозможно придумать, и все же слова вытеснили его… и тот, самый далекий океан с неземным небом на другом конце земли… небо, в сущности, такое земное, правда, не в те особые мгновения заката, когда можно заглянуть за горизонт, оно закрыто, как церковный купол, как крышка гроба, давит… если бы я когда-нибудь решила покончить с собой, то единственная смерть, возможная для меня, это — утонуть в море, для многих женщин это так, как в утробе, и я не исключение, да исключений, в общем-то, и нет… Вирджиния Вулф так ушла из жизни, и Офелия, но ее придумали… неужели ее придумали?.. погружение, навязчиво знакомый запах утробы, но когда ребенок останется в ней дольше обычного, ее воды зеленеют, и он умирает… а воздух такой зеленый и подвижный, он приближается, отходит, рассеивается, и зеленое светлеет, становится совсем прозрачным… видение зеленого… видение исчезает, потом появляется вновь и начинает шуметь в листве деревьев, их листья зеленые…
… море зеленое…
… тук-тук-тук, где-то стучит мяч…
… каждую минуту — тук, и снова, через минуту — тук…
…не скажете, где мне найти доктора?
… одна пуговица отрывается от пиджака… тук…
Кто-то стучит. Я забылась, а может, уже давно сплю… ну вот… беспокоют меня…
… в дверях молодая женщина в элегантном костюме, здесь вообще все так элегантны, и у старика такая же униформа… здесь… но то было во сне… а сейчас реальность… реально мое платье… помялось… она сказала:
— я — сестра Евдокия.
Она назвала только свое имя, наверное, здесь так принято у сестер, и протянула мне руку, но тут же отдернула ее, увидев мою, забинтованную.
— у вас красивая униформа, так гораздо лучше, чем белые халаты, уютно, — сказала я, еще не очнувшись полностью от сна, только это и пришло мне в голову,
— да, спасибо, — ответила сестра, — здесь ведь не больница, скорее, дом, у нас всё по-домашнему, как в семье,
вообще люди вкладывают положительный смысл в слово «дом», подумала я, моя голова постепенно вернулась в реальное время, ну вот, я забыла представиться, она — да, а я — нет, но ведь можно и так, без рукопожатий, и раз уж «по-домашнему», хватит и одного имени.
— а я — Анастасия, — представилась я, — у нас с вами необычные имена,
сестра Евдокия улыбнулась, не мы их выбирали, и если бы зависело от нее, никогда бы не взяла себе это имя. Она вошла в мой номер и села на диван, подала мне какие-то бумаги, я должна их заполнить, нужно оформить мою карту, все же здесь санаторий, полагается вести полную документацию, но это просто формальность, важно, как я себя чувствую, нуждаюсь ли в чем-то особенном… она была раздражающе любезна, губы слегка тронуты помадой, как у той женщины, с тюрбаном, но возможно, это их естественный цвет… а сверху лишь наносится блеск — точным движением, не глядя в зеркало… волосы собраны на затылке в пучок, покрытый тонкой сеточкой, глаза серые, сияющие… я выразила свое восхищение всем увиденным здесь… никаких претензий, всё так совершенно, сказала я, напоминает Волшебную гору… в глазах сестры Евдокии, прикованных ко мне, ничто не дрогнуло… и все же — вам действительно ничего не нужно? нет-нет, здесь всё просто идеально.
— вот только ворота скрипят, там, на выходе из парка или на входе, не знаю…
… понятия не имею, зачем я это сказала, явно все еще не совсем отошла от сна, вот и говорю глупости, но она ведь не знала, что выдернула меня из зеленого сна, ее веки дрогнули, дрогнула и сережка в ухе, обещала тотчас же сообщить обслуживающему персоналу, а они всё исправят, всегда всё исправляют… но ее взгляд стал еще более внимательным, почти нежным, она принялась объяснять мне распорядок дня, в сущности, его не было. И чтобы я не подумала, что кто-то будет требовать от меня его выполнения… ведь больше всего для моего восстановления мне нужен отдых, я могу делать всё, что пожелаю… ну, разве что сеанс в бассейне… или грязевые ванны. Разумеется, она мне всё покажет и проводит куда надо… но здесь есть люди, которые не желают мазать себя грязью… в общем, это всё, она закончила, а по поводу всего остального — решит доктор, и встала,