— видно, придется мне самой вас усадить, — вздохнула сестра Евдокия,
да уж, придется: она приблизила свои губы к ее лицу, вот посмотрите, куда вы могли бы сесть, на нее пахнуло помадой, духами, она почувствовала ее дыхание на своем ухе и шепот:
— вот там есть место рядом с двумя дамами, прямо перед окном, влево от столика в центре, нет, не там,
а вон там, во втором круге… сестра Евдокия пальчиком деликатно указала куда-то в пространство — эти дамы… одна худая, француженка, так она представилась… уже давно здесь, иногда живет одна, сейчас с подругой, но та скоро уедет… они говорят обычно о болезнях или о борьбе с морщинами, я вам не советую… или вон тот господин за ними, он одинокий, жена ушла от него, всегда мрачный… нет, к нему лучше не надо… или это он ее бросил, не помню, сестра Лаура заботится о нем… вы его заметили, не правда ли?.. а за тем столиком мужчина и женщина, супруги… они не разговаривают друг с другом, но сидят вместе, она-то весьма разговорчива с другими, может и надоесть, а он играет в бридж и предпочел бы сидеть со своими партнерами, так что будет молчать… как хотите, конечно, но туда не стоит… те двое мужчин? вы к ним хотите?.. интересная пара… а за тем столом близнецы, хотя нет, будет трудно втиснуться между ними… я тоже не советую… а там, где есть место, это художники, вероятно, вас бы они заинтересовали, вы ведь любите живопись? я так думаю, ведь доктор послал вам картину… женщина очень хорошо рисует, ее зовут Ада, мне она нравится, насчет мужчин ничего не могу сказать, не знаю… а там, точно куда вы смотрите, ваша соседка… вы и ее не знаете? сегодня господин, который обычно сидел там, уехал… совсем… еще женщина, она больна… нет, не она, другая, которая обычно сидит там… но сейчас она одна, если хотите, я вас провожу туда? проводить?
— а как ее зовут?
— Ханна.
— Ханна.
Я подойду к ней сама,
— я подойду к ней сама, благодарю вас…
прошептала я ей почти в самые губы, сестра
Евдокия отпрянула и, улыбнувшись, удалилась, вся… она кивала, проходя мимо столов, и многие смотрели ей вслед…
Ханна…
сейчас и мне надо, наконец, сдвинуться с места, пройти мимо пустого стола в центре, обогнуть его и подойти к третьему кругу столов, это не близко, третий круг самый дальний, это хорошо, а взгляды сидящих тоже провожают меня… Ханна подняла глаза и смотрит на меня, уже чувствует, что я иду к ней, больше некуда,
— я могу сесть с вами? сегодня все занято, а я не знала… мест нет… и моего столика нет,
ее рука огибает пространство и указывает на стул слева от нее… затем опускает, протягивая ее ко мне,
— тут все садятся как придется и потом остаются там, куда сели, уж не знаю почему… пока стол не уберут…
я успокоилась.
— я Ханна,
сказала она, но я уже знала, назвала и свое имя, посетовала, что не могу дотронуться до нее,
— я не могу подать вам руку,
наверное, надо бы объяснить, почему, но это и так видно, она спросила, сильно ли я пострадала, да нет, немного, можно сказать даже — никак,
— повезло вам… в сущности, я не знаю, что с вами случилось…
Она и не может знать, я не люблю говорить об этом… да и стоит ли? я не уверена, больше ничего я ей не сказала, но она не прервала разговор, не обиделась на мое молчание, только спросила, действительно ли Шуберт мне не мешает, нет, он мне не мешает, я даже угадала, кто играет:
— Рубинштейн?
— да, Рубинштейн,
так что звуки совсем гармонично переливаются в ночь — я жду, когда они стихнут, не засыпаю до конца, сказала я ей, и она не восприняла это как упрек, даже обрадовалась, в ее глазах мелькнуло подобие улыбки, мне стало приятно, а глаза у нее совсем синие, но все же какие-то тревожные…
— у вас красивое имя, Ханна, — сказала я, вообще-то я хотела сказать про глаза… ее отец — немец, поэтому так и назвали.
А потом мы замолчали, потому что официанты стали разносить еду, поставили перед нами тарелки, бокалы, бутылку вина, шепот в зале стих ненадолго, а потом возобновился вновь,
— сегодня будет индейка, — сказала Ханна, — а вино — от доктора.
Я спросила, в котором часу он обычно приходит, она пожала плечами, каждый раз по-разному, иногда в девять, а иногда в десять, но никогда не раньше, чем стемнеет и море за террасой исчезнет, правда, в лунную ночь оно не исчезает… поэтому по пятницам ужин подают позже… странно, я этого не знала, а все узнавали это сразу по приезде, сам доктор им это сообщал…
— а иногда он вообще не приходит, — сказала Ханна,
— как это? ведь неудобно… его же ждут, вон и столы переставили…
Ханна снова пожала плечами,
— так уж сложилось…
Я посмотрела в окно, небо все еще мерцает, но море поглощает его немощный свет… или отражает его? это так трудно понять…
— луна,
— это не мешает, — уверила она меня,
— не люблю ждать, напрягает…
Ханна снова пожала плечами, развела руки, и пространство снова прогнулось, вероятно, так она хотела выразить свою беспомощность, никто меня не спрашивает, люблю ли я ждать, знаю, что никто меня не спрашивает, да никто этого не любит, наверное, и Ханна не любит, но не так, как я… я не буду ждать, я и не жду, просто ужинаю и разговариваю с Ханной, смотрю, как она отрезает кусочек мяса, как подносит его вилкой к губам, я так не могу — из-за руки, я надавливаю и раздираю его на куски, так бы и схватила пальцами — и прямо в рот… со стороны, наверное, это выглядит ужасно, но иначе никак, повязка мешает, да меня все это и не интересует… я вижу также, как она поглядывает на дверь в столовую, другие тоже смотрят туда, и ее взгляд на миг становится напряженным, потом успокаивается… нет, терпеть не могу ждать…
— вы давно здесь?
спросила я, чтобы убедить себя, что всё нормально, вот — просто сижу и разговариваю с Ханной, и всё естественно, как шум прибоя, доносящийся через открытые окна,
— месяца три или четыре… время здесь так спутано,
— я это сразу почувствовала… ориентироваться трудно…
— а возможно, я здесь и дольше, впрочем, точно не скажу,
— это неважно…
— да, совсем неважно… хотите, я помогу вам? Ведь одной рукой трудно справиться с мясом,
— спасибо, я уже приноровилась, ко всему можно привыкнуть…
— наверное, эта повязка так неприятна,
— да, мешает…
— а скоро снимут?
— доктор сказал — на днях,
— довольно неопределенно …
— вы так думаете?
— опыт…
— в сущности, он ничего мне и не обещал… сказал только…
— он не обещает…
— вы, наверное, хорошо его знаете, раз давно здесь…
— да…
— а…
Я хотела спросить о нем, но черты ее лица напряглись, и я остановилась, она сказала, что уже девять, и прислушалась, прислушалась и я, маятник часов в холле издали отсчитывал время, да, девять, похоже, и остальные слушали — гудение голосов вокруг на мгновение смолкло, шепот повис в воздухе, но этот миг тишины был совсем недолгим и закончился с последним ударом часов, Ханна отпила из бокала, я тоже, столовая наполнилась обычным шумом, и тогда она спросила меня, почему все-таки я здесь… я этого не ожидала, есть люди, которые задают вопросы просто так, не думая, и обычно это выглядит не слишком прилично, но в устах Ханны всё прозвучало естественно… а в самом деле, почему вы здесь? зачем точно? и точно поэтому я смешалась, почувствовала, что мои щеки запылали, я опустила глаза, мне показалось, что опять стало слишком тихо и все услышат то, что я скажу, если просто сказать я отдыхаю, она не поверит, если сказать не знаю, то опять-таки это странно — как это не знаю, и тогда вдруг меня осенило: ради святой Терезы, и сказала:
— ради святой Терезы.
Это прозвучало вполне убедительно, могло быть и правдой, ведь именно так я говорила и Анне, и доктору, правда, его убедить не удалось, у него были возражения. Однако Ханна приняла это спокойно, только задумалась на миг…
— я мало знаю о ней, — сказала она, — почти ничего,
но не попросила меня объяснить, даже не поинтересовалась, что означает это «я здесь из-за святой Терезы», не очень понятно, а я ведь собиралась объяснить, сказать ей: я пишу о ней, просто пишу и приехала сюда, а время здесь необозримо, чтобы закончить начатое… только ее, вероятно, не интересует ни святая Тереза, ни я, ни то, почему точно я здесь, хотя она и спрашивает… и от этого вдруг я почувствовала спазм в желудке… или это сжалось сердце, на миг представила себе, что бы я ей рассказала, а рассказала бы всё — как в возрасте семи лет Тереза хотела убежать к маврам, чтобы ее обезглавили, и тогда бы она сразу попала на небо; как в двадцать сбежала в монастырь, а сразу после этого — болезнь, как угасала три года в постели, почти полностью угасла только потому, что не могла осознать точно, чего желает; как за несколько часов до погребения сбежала от болезни, как начала передвигаться на четвереньках, и как это важно — научиться передвигаться на четвереньках… как влюбилась в Бога и отправилась в путь босая, а за ней и другие, много других,
как бичевала себя,
как любила Бога,
как создала монастырь, в котором все жили молча и волосы стригли так, чтобы не расчесывать их и не нуждаться в зеркалах,
а плетки всегда были под рукой… как влюбилась в Иоанна Креста, что было равносильно влюбленности в Бога, потому что скамья, на которую они садились, чтобы говорить о Нем, поднималась и парила в воздухе, и эта левитация двух тел вместе со скамьей была надежным свидетельством их любви, хотя причиной этого могло быть и что-то другое, не только любовь…
как она писала,
как писала,
как задушила в молитве ребенка своей сестры, а может быть, он задохнулся сам или его задушил Бог,
как любила Бога,
как Бог любил ее,
как она целовала его в губы,
как достигала экстаза и что точно происходило с ее телом в эти мгновенья,
как умерла от рака матки, несправедливо,
как расчленили е