и открыла дверь,
— доброй ночи,
я открыла свою.
Шелковая занавеска на окне вздулась и поднялась вверх, как крыло ангела в лунную ночь, затрепетала, а когда я закрыла дверь, сникла и опустилась вниз, такая медленная и белая. Наощупь я прошла в спальню и опустилась в кровать, полежу немного, подумала я, а потом встану, ведь надо раздеться…
вот только глаза мои закрываются сами собой…
… а Шуберта, и правда, не хватает…
подумала я, засыпая.
… ночью она почувствовала соленый ветер и влагу. Занавеска на окне хлопнула несколько раз, крыло ангела ударилось о стену, сложилось, изогнувшись, и отлетело, а белое отступило… На мгновение воздух опять стал зеленым, плотным, кто-то прошелся под окном, далеко внизу, по траве, взад и вперед, взад и вперед… исчез… потом снова — взад и вперед, какая-то душа, которая считает себя несчастной, кто-то, для кого тот сумеречный час наступил совсем неожиданно — ночью… шаги шуршат, земля их не принимает, потом шаги удаляются в сторону моря… вот сейчас он сядет за мой столик… но нет, это не стол, это камень почти у самых волн, и на нем растут цветы…
нет, он не сядет…
она открыла глаза, в темноте нет зеленого, только отблески лунных лучей желтовато стелются по стенам, каллы светятся в желтоватой гамме… радужка чьих-то глаз… желтовато-зеленых… ну конечно, как странно, я их вспомнила, это же глаза моей собаки… вот откуда… не представляю, почему…
… я вспомнила.
… шаги возвращаются обратно, они ясно слышны, они тонут в зелени травы, они не утонули в море:
тот, кто был, он снова есть…
но это уже сон…
сон…
ЭПИЗОДЫ
Ханна решила остаться здесь навсегда. Я не поверила, подумала, что это мимолетный срыв или просто оговорка, когда говорят не то, что хотели сказать, но потом почувствовала, что она не шутит, я поняла это по взгляду, в это мгновение обращенному к морю, она сказала это как-то совсем просто, без повода, еще тогда, в первый раз, когда мы с ней пили кофе на моей террасе, произнесла как бы между прочим,
— я останусь здесь навсегда,
сказала и замолчала, словно давая мне время осознать услышанное, но я принялась возражать,
— ну что вы, вы обязательно поправитесь, вы так молоды, так прекрасны, у вас не лицо, а просто картинка,
я попыталась вспомнить, кто именно смог бы нарисовать ее лицо — в этой матовой, пастельной гамме, но она махнула рукой, словно отгоняя назойливое жужжание,
— дело не в этом,
сказала, что уже все решила и ждет только заключения доктора, потому что это зависит от него, здесь не принято оставаться навсегда просто так, даже если человек очень этого хочет и может много заплатить,
— но я уверена, что ответ будет положительным, я чувствую это.
Оказывается, она уже говорила с ним и сумела обосновать принципиальную невозможность своего возвращения в мир, а это очень важно, ведь многие хотели остаться, но все они были не слишком уверены в своем решении и просились остаться просто так, а в таких случаях он не давал своего согласия, отказывал, что бы ему ни предлагали. Я попросила ее объяснить и мне свои мотивы, и она это сделала: все дело единственно в ритме, ничего драматичного, никакое событие не было поводом к ее решению, просто жизнь там, снаружи, опутывает ее, не дает дышать, она не в силах выдержать ее движения, ритма, правил, по которым часы разворачиваются и проходят сквозь нее, их скорость угнетает, а здесь, в отличие от жизни там, мир стоит на своем месте, время едино и совпадает с морем, скалами и молом и как будто не движется,
— ну вот, взгляните на море и лучи света, которые отражаются в нем, и так каждый день, но через неделю оно изменится совершенно определенным образом, станет более серым, более темным, а лучи света как бы поменяют свое направление и будут струиться уже изнутри наружу, вам будет казаться, что их свет идет из глубин, а не с неба… вы это сами увидите, вы ведь еще будете здесь, когда море станет совсем осенним… но всегда одним и тем же…
И, подумав немного, она рассказала, что когда была совсем маленькой, любила смотреть на воробьев, которые копошились в пыли перед дождем, а однажды она вот так смотрела на них, смотрела, да и проделала то же самое — извалялась в грязи, естественно, ее побили, а она так и не смогла слиться с обстоятельствами,
— никогда и нигде у меня этого не получалось, а здесь получилось… и уже не было выбора,
— есть люди, которые неизбежно выпадают из времени или впадают в него, не знаю, доктор знает, а значит — понимает, что если я уеду отсюда, то затеряюсь где-нибудь в этом мире, совершенно ясно, что со мною случится… и он оставит меня здесь,
добавила она, а я вдруг вспомнила: Бальтюс, ну конечно же! он нарисовал бы и это неподвижное лицо, обращенное к морю, и маленькое тельце в пыли… и хотя я не все поняла, Ханна показалась мне такой близкой, что я предложила ей перейти на «ты», она согласилась:
— вот увидишь, как здесь и в самом деле хорошо,
— посмотрим.
Мы с Ханной похожи друг на друга, обе любим касание, не касаясь. Я поняла это еще утром, когда вышла на террасу и почувствовала, что она тоже там, за толстым армированным стеклом, разделяющим нас тем идеальным образом, при котором людям с трудом удается превозмочь эту преграду между собой, но когда это получается, прикосновение оказывается пронзительным: я видела ее силуэт, слегка очерченный темно-желтой линией на желтизне стекла, видела ее тень, ползущую по парапету в мою сторону, ощущала ее присутствие, как в забытьи пробуждения, когда я говорю себе — здесь рядом со мной кто-то есть, я была убеждена, что и Ханна тоже чувствует мое присутствие, но ничего не сказала, не выдала себя, вошла обратно в комнату и оставила время течь, как обычно. Вернулась в номер и я, чтобы сварить себе кофе, я была уверена, что и она занялась тем же, тайком вдохнула аромат ее кофе, он проник через окно и смешался с моим, я знала, что и ее кофеварка издает те же клокочущие звуки, и наверняка слышала именно их, когда кофе стал медленно вытекать из отверстия машины и прозрачный кувшинчик наполнился пахучей жидкостью… я налила себе чашку, но на лоджию вышла не сразу — а стала ждать, когда услышу ее шаги, я не могла сесть в свой шезлонг, чтобы созерцать море и вдыхать вкусный воздух вместе с вкусом кофе… пока я ждала у окна, шелковая занавеска слегка колыхалась у меня перед глазами, напомнив мне прошлую ночь с ее зеленым сном, желтые блики на стене, стол с каллами и какую-то фигуру в полусне…
я вспомнила,
подумала я, начиная волноваться, но… и это воспоминание, подобно всем воспоминаниям из ночных снов, уже отлетело прочь, как крыло ангела,
и снова я не помню… двойное забвение…
но сейчас это не имеет значения. Я услышала ее шаги и с чашкой в руке тоже вышла на террасу, села в шезлонг и сделала глоток. Потом заметила, что ее силуэт наклоняется вперед через парапет, устремившись к морю, может быть, она так любит смотреть на него, словно летит к нему… Я поставила чашку на столик и тоже облокотилась на перила, наши головы пересекли границу невидимости, и я увидела ее распущенные волосы, которые перебирал легкий утренний бриз…
— доброе утро, — сказала я,
— доброе, как хорошо, солнышко, — ответила она, и я предложила пить кофе вместе,
— у меня?
— нет, у меня.
Ханна пришла ко мне, а немного позже и сказала, что останется здесь навсегда, а потом вспомнила историю про воробьев.
Ханна не любит говорить о себе, а когда я спрашиваю, отвечает, что ей вообще не нравятся воспоминания. Что терпеть не может складывать пазлы, еще с детства, какой-нибудь фрагмент непременно исчезал куда-то, ей не удавалось собрать всю картинку полностью, и это ее ужасно раздражало. Однажды ей подарили «Мону Лизу», она долго возилась с ней, а в самом конце потеряла именно тот кусочек, с уголком губ, и Мона Лиза осталась без своей знаменитой улыбки…
— глупо вышло,
а я подумала, какое это несчастье — вот так собирать жизнь по кусочкам, соединяя их, и как хорошо, что я отказалась от святой Терезы. Хотя продолжаю возить с собой ее книги и вспоминаю ее, когда нужно оправдаться … и только иногда картинки вроде той, с воробьями, выскакивают из времени, а потом испаряются, снова исчезают, потому что их не к чему приспособить, и отсутствует нить, связующая их в нечто целое… они приходят и уходят без следа, когда пожелают. Со мной — то же самое, подумала я, в этом мы с Ханной похожи, но все же у меня есть некие сомнения, коль скоро я все еще ищу оправдания, поэтому я попыталась возразить:
— есть люди, которым удается вставлять такие кусочки друг в друга, соединяя их… вот святая Тереза, например, описавшая свою жизнь, ее пазл монолитен, поверь мне, он как спаянный… я как-нибудь тебе расскажу,
но Ханна не согласилась,
— это она себе навыдумывала, — сказала она,
может быть, и так, какой-нибудь кусочек всегда теряется, причем, как правило, самый важный, но тогда время было большим и медленным, вполне возможно, что ей это удалось… только у меня вот никак не получается убедить Ханну, потому, наверное, что я и сама не слишком в этом уверена, да и она не читала святую Терезу, почти ничего не знает о ней… и все же…
— во всяком случае, со стороны кажется, что она выдержала счастливую любовь,
сказала я, ожидая, что Ханна снова засмеется, но она молчала, а потом протянула руку к горизонту, словно хотела показать мне последние лучи, которые в тот самый миг погрузились в море… и я замолчала.
Ханна хочет взять меня с собой на грязь, но не так, как я — пойти, чтобы смотреть на людей с темными пластами грязи на их телах, — а лечь в эту подозрительную жижу, а потом намазаться, взаимно, она — меня, а я — ее, положить на глаза шарики из грязи, все так делают, сказала она, да я и сама видела: закрывают глаза и кладут эти шарики сверху, и тогда внизу, под веками, становится темно и влажно, как в пещере. Не выйдет, ответила я ей еще в первый раз, когда она мне это предложила, и показала свою руку: повязка и так