а за другой, пустые, без перемен, ведь, в сущности, никаких минут нет, все минуты слиты воедино, все равны друг другу… текут… только на небе, в млечном сиянии, постепенно проступали гроздья звезд…
И тогда, около десяти, я вдруг услышала, что ее дверь открывается… Это Ханна…
Открыла, закрыла, повернула ключ, ковер поглотил ее шаги…
Я не шелохнулась, осталась сидеть, как сидела… не знаю, как долго… потом разделась, легла в постель… значит, вот так…
Потому что…
… воздух за окном зеленый и подвижный, он приближается, отдаляется, приближается снова, стекла нет — его нельзя лизнуть, и оно не может быть преградой, крыло ангела вздувается, входит Шуберт, нет, это не Шуберт, кто-то другой, шум моря не стихает… всё то же: сгущение, рассеивание… светлеет прозрачно зеленое… тон в тон… видение зеленого… видение исчезает…
а потом?
потом свет меняется, выворачиваясь наизнанку, теперь он изнутри — наружу, идет из глубин…
каких глубин?..
зеленое желтеет, пузырьки тоже желтые, пустые — без зеленого в зеленом воздухе… воздух в воздухе… он густеет, и я начинаю кашлять… мои глаза открыты, всё открыто настежь, колышется крыло ангела… кто-то рядом со мной: Шуберт… нет, не Шуберт…
я должна открыть глаза, посмотреть на НЕГО,
а потом?
а потом ничего, всё то же… тук-раз… тук-два… тук-три…
ритм: там-там и там-там…
и там…
Ханна?
… разумеется, это не Ханна, она не стала бы стучать, вчера она кому-то другому говорила: просыпаюсь в девять, потом примерно час валяюсь в постели, жду, чтобы картина вобрала в себя мой зеленый сон, ну а потом приходите пить кофе… Заспалась совсем, даже не знает, когда уснула и сколько времени спала, всегда кто-нибудь будит ее от зеленого сна, но этой ночью он был не до конца зеленым:
Изменение.
Это Ада, она хочет посмотреть картину… она откинула простыню. Сейчас извинится через дверь:
— извините меня, Ада, я что-то заспалась совсем, такого давно со мной не было, мне надо умыться, одеться…
но Ада упорствует,
— я подожду,
— не люблю ждать и ненавижу, когда ждут меня,
только со сна она говорит то, что приходит на ум, но Ада, по ее словам, привыкла ждать,
— я спокойно вас подожду,
отвечает ее голос, сама она где-то близко, но не просто с той стороны двери, похоже, губами она прикасается к двери и шепчет, чтобы не разбудить соседей… дерево вбирает в себя ее шепот…
ну ладно.
… что будет, то и будет…
… что будет, то и будет,
в сущности, какая разница, причесана она или нет, в платье или в пижаме, есть ли у нее мешки под глазами и глубокие морщины вокруг, заправлена ли постель и готов ли кофе, кофе у меня не готов, сейчас сварю, она сказала это вместо «доброе утро», но утро — это только для нее, вообще-то уже скоро полдень, но всё это не имеет ни малейшего значения. Нельзя, чтобы кто-то ждал ее из-за этого надуманного движения времени… и она пригласила Аду войти, деловито провела в спальню и показала на изголовье постели, рядом с подушкой:
— сядьте там, — сказала она, — с этой точки картина смотрится лучше всего, вот так: взгляд сливается с линией ручки кисти, видите ее на столе? и она ведет вас прямо к ее кончику, погруженному в зеленую краску и слегка заостренному… этой кистью нарисована картина, говорит картина, но мы знаем, что это ложь, это вовсе не та кисть, которой рисуют, она не может быть там; но есть и другой способ смотреть на картину, надо сощуриться… и тогда всё исчезнет, на переднем плане останутся только цветы, а проблемы исчезнут… некоторые картины лучше всего разглядывать именно так — и Анастасия сощурилась до нефокусируемой пелены, как художник, который наносит последний слой велатуры, чтобы свести воедино линию и свет, — вот так и надо смотреть на реальность, потому что в деталях она абсолютно невыносима, вы согласны?
вопрос повис в воздухе, и она снова широко открыла глаза…
— но есть и третий способ: лечь и уснуть, — сказала Анастасия, перед тем как оставить Аду одну, та села точно там, где ей посоветовала Анастасия, устроилась поудобнее, словно собиралась обосноваться там надолго, наверняка она и сама знает, как нужно смотреть, уж конечно, лучше нее, ведь все-таки не она сама, а ее муж был художником, причем Ада захватила с собой и лупу, достала ее из кармана юбки, лупа была похожа на старинный монокль.
… и Анастасия вышла из спальни, чтобы приготовить кофе, но это была ложь, всего лишь предлог, ее единственным желанием сейчас было прислушаться к тому, что происходит в комнате Ханны, послушать, дышит она там или нет… и вместо того чтобы заняться кофеваркой, она приложила ухо к стене — совсем как Ада недавно прижимала свои губы к двери… почему бы и нет? интересно, а стены здесь тонкие? никогда не доводилось слушать Шуберта через стенку, звук шел в обход, со стороны террасы… миг колебания перед оконной рамой, но вот окно открыто, крыло ангела взмывает вверх, воздух втягивает его внутрь… а стенки, даже если они и тонкие, наверняка капитальные, и она никогда не слыхала никакого шума, только ощущала присутствие… и все же… все же ее уши — очень чувствительные, когда-то она играла на рояле, у нее абсолютный слух, а такое не утрачивается с годами… она прислушалась… ухо плотно прижато к ровной поверхности стены рядом с книжными полками, там, с другой стороны — спальня Ханны, точно такая же, и кровать такая же, помещения абсолютно одинаковые, словно клонированные… вот если бы дыхание могло передавать свои вибрации через воздух, а стена могла их улавливать… тонкое дрожание едва тронутой струны… но она услышала только стук собственного сердца, ритмичный пульс в груди, потом выше, в горле, в висках… она напряглась сильнее…
еще…
и услышала все шумы внутри себя: бурчание в животе… свист в легких… какой-то плеск… это ее кровь плещется так отчетливо в венах и через барабанные перепонки отдается в черепной коробке?.. если ее сделать внутри пустой, она превратится в раковину, вроде тех, что они с Ханной находят на берегу моря и прикладывают к уху, чтобы услышать шум моря, идущий изнутри, в то время, как море плещется снаружи… она могла бы слушать так и свои мысли, это было бы чудесно — слышать свои мысли, ей так надоело их озвучивать, язык только проговаривает всё то, что звучит внутри тела, в его клетках, именно поэтому святая Тереза положила к себе на стол череп с двумя черными дырами спереди, к которым можно приложить ухо, чтобы в слуховой канал поползли звуки — изнутри… и голубь дал ей свое перо… она услышала свой образ, слилась с ним и сумела… что сумела? представить, человеку свойственно представлять, придумывать, но когда он войдет в свой образ и его заполнят собственные голоса, то должны быть и голоса другие, только тогда они превращаются в песню… но пока она не слышит никаких песен, одно лишь бурчание внутри…
… она шевельнулась, приходя в себя, оторвала ухо от стенки и, повернувшись, увидела в дверях спальни Аду, которая смотрела на нее, Анастасия ужасно смутилась, разряд тока прошил ее насквозь, она протянула руку к полкам, как бы за книгой,
— ну, я посмотрела картину, — сказала Ада,
В тот момент Анастасия сама сошла бы за картину… и что подумает Ада… неизвестно, как долго она созерцала ее в таком положении — в одной пижаме, с прижатым к стене ухом, представила, что подумала бы сама в такой ситуации… и решила просто сказать правду:
— я подошла взять книгу, почитать, пока варится кофе и вы смотрите картину… вот эту, книгу святой Терезы о ней самой, с картиной Риберы на обложке, она вам понравится, он изобразил ее с черепом, похожим на морскую улитку… но я действительно беспокоюсь о Ханне… она не пришла на ужин, а потом куда-то уходила… и куда здесь вообще можно пойти? я не раз по ночам слышала шаги, они всегда ведут к морю, а потом возвращаются обратно, но вчера я не слышала ничего, я волновалась, поэтому и стала подслушивать, просто хотела убедиться, что с ней всё в порядке, а это… вышло совсем непроизвольно, я протянула руку за книгой, приложила ухо… но ничего не услышала, только себя…
она сказала правду, всю, целиком, только святую Терезу приплела для правдоподобия… правда всегда нуждается в подтверждении, и пока прислушивалась в надежде уловить дыхание Ханны, а до нее доходило только пульсирование ее собственной крови, то подумала: наверное, и Тереза вот так же вслушивалась… только во что-то другое, да и слышала совсем не то…
и тогда Ада впервые улыбнулась, совсем легко, так легко, почти незаметно, и все же уголок ее губ дрогнул, лицо озарилось, о милая Анастасия, сказала она, но явно переиграла, это «о», конечно, лишнее, оно давно вышло из употребления, ненужный звук, хотя сама Анастасия иногда им пользовалась, про себя, еле-еле, сквозь губы; но художницы, они такие, всё вытаскивают наружу, она представила себе эту букву, закрутившуюся вокруг себя — улитку, собравшую всё и ничто в бесконечной спирали на своей спине… ей захотелось написать это «О», нарисовать его и проникнуть внутрь, как в кроличью нору, о милая Анастасия, повторила Ада, очевидно прекрасно сознавая воздействие этого «О» и благодаря ему совсем непринужденно перейдя на «ты», потому что это «О» окончательно их сблизило,
— не беспокойся о Ханне, она наверняка сейчас спит, этой ночью она была в клубе, я тоже, но я куда выносливее, а она давно туда не ходила, кажется, со дня твоего появления здесь… это довольно утомительно, особенно, если утратишь навык… думаю, она проснется только после полудня,
— О!
воскликнула она, больше сказать было нечего, и это «О» было абсолютно естественно — словно застывшее удивление,
— а какой клуб? ведь их несколько? но Ада лишь поглядела на нее с иронией и снова стала утешать ее, как малое дитя, напомнив уже всем хорошо известное… сегодня пятница, сказала она, вечер наступит совсем скоро, море незаметно погрузится в полный мрак до самого неба, и тогда…