и остаешься в пижаме, чтобы ощущать его на своей коже еще несколько часов… часы, часы… а часы полны минут и не только минут, доктор, ведь можно считать и в секундах, и уже придуманы хронометры, которые дробят секунды… Она точно так и делала, когда уходил ее любовник, не меняла простыни, наволочка на подушке сохраняла его запах еще много часов, дней… и не мылась, чтобы оставить свою кожу, как есть, — пропитанную заразой, зараженную заразой, заразной заразой… тавтология — способ жизни, метод постижения ненависти к самой себе… это «О» ей понадобится, когда снимут повязку и она начнет писать о Терезе… на тридцатом или сороковом «О» ей стало ясно, почему она ее выбрала: Тереза — её или она — Терезу… из-за лабиринтов этих отсутствий, пещерных колодцев желаний, на дне которых виднеется живая вода… рядом с каждым «О» — другое, они зеркальны в своем взаимном противостоянии… Тереза собрала их всех в одно «О» и таким образом защитила себя от заблуждения,
придумывала,
заблуждение неизбежно, и поскольку она пережила столь сильное заблуждение, Голубь спустил ей сверху перо… наверное, с одним заблуждением можно прожить более спокойно, чем с теми, что распадаются на много-много «О»,
на пятидесятом «О» она остановилась, написав лишь:
О Ханна,
и отчетливо услышала шум за стенкой, все же достаточно тонкой, чтобы ее уши смогли уловить едва различимый звук шевельнувшегося тела…
написала еще одно «О» и услышала дыхание…
Анастасия облегченно вздохнула…
может быть, так, за буквой, я все же смогу заполнить предстоящие часы, и минуты заполню, и секунды… а более мелкие, растворившиеся до состояния невосприимчивости величины я и представить себе не могу… наверное, там время входит в «О», сворачивается и сгорает…
исчезновение, воображение…
Анастасия встала, подняла вверх левую руку и, разведя пальцы, стала рассматривать мизинец, он слегка согнулся, закостенел точно по форме, необходимой для удара по клавишам… пианино, компьютера, неважно, здесь нет ни пианино, ни компьютера, она почувствовала себя сосредоточенной и усталой — точно так, как чувствовала себя раньше, после долгого-долгого писания, погруженная в иллюзии где-то вне и по ту сторону моря… а потом стала внимательно всматриваться в исписанные страницы, словно хотела исправить ошибки или отредактировать написанное, но в «О» редактировать нечего, она лишь констатировала определенные перемены, заметив, что ее «О»
становится все более красивым… вначале кривое, а потом всё более грациозное, словно прогибается внутрь, а потом переходит в отрывочные слова, которые никак нельзя прочесть…
и всё же мне придется попросить…
подумала Анастасия и вышла на террасу, обнаружив, что солнце уже скрылось, утонуло за облаками, которые наползли неизвестно откуда, пока она писала, море у горизонта как-то поджалось и стало серым… да, наверное, прошло несколько часов,
ну вот, я совсем и не ждала… часы просто сами миновали, мне не пришлось их ждать, и пошла в спальню, чтобы снять пижаму и приготовиться к ужину.
УЖИН II
О!
воскликнула Анастасия…
И как тут не воскликнуть? совершенно неожиданно, абсолютно непредсказуемо, лишь только я открыла дверь, мне в лицо, как пощечина, плеснул свет, льющийся из огромной люстры с десятками лампочек, свет буквально набросился на меня, никогда раньше лампочки не горели все сразу, вдоль стен — дополнительные светильники, их выставили специально для этого вечера, и после полумрака холла я почувствовала себя так, словно попала под лучи огромного прожектора, а я терпеть не могу слишком яркий свет, он безжалостно высвечивает каждую морщинку, мешки под глазами, складки на шее… а впрочем, ну и что? суета… Я инстинктивно заслонила глаза рукой, даже слегка надавила на них, чтобы дать им время привыкнуть, и в следующее мгновение уже могла смотреть: свет равномерно-навязчиво заливает всю столовую, превратившуюся сейчас в настоящую бальную залу, паркет, начищенный до блеска, так и ждешь, что вот-вот загремит музыка, появятся фигуры в бальных платьях и во фраках и закружатся в вальсе…
а где же столы?
куда, черт побери, подевались все столы?
— нет, мадам, вы ошибаетесь, столы здесь, только они стоят вплотную друг к другу, полукругом вдоль стен, видите? это шведский стол… или, если угодно, «коктейль а ля фуршет»…
Эти слова любезно произнес какой-то господин в шелковой рубашке, стоявший рядом… явно я выразила свое изумление вслух этим моим «О» и «а где же столы?», мне пришлось объяснять: я здесь всего лишь во второй раз, и всё это как-то неожиданно — не только потерять собственный стол, но и оказаться в совсем пустой столовой, впрочем, какая же это теперь столовая? Он понимающе кивнул и направился в сторону бара, где толпилось много народу, наверное, из-за напитков, разумеется, зал вовсе не пустой, все здесь перемещаются с бокалами в руках, а некоторые даже пытаются как-то удержать и тарелки, у меня такого шанса нет.
Сейчас нужно отыскать Ханну… ладно… спокойно… значит, здесь всегда всё по-разному и по пятницам нет никакого порядка, каждый раз нужно быть готовой к чему-то новому, может быть, это какая-то особая, придуманная врачами терапия, терапия через стресс, принуждение к обмену словами, ведь когда тело в движении и лишено опоры, даже такой, как тарелка, вилка и нож, остаются лишь слова, и сразу можно увидеть, что никто не стоит в одиночестве, такой вот хаотичный порядок из групп по двое, трое или четверо, люди постоянно перемещаются, обмениваются улыбками и вполголоса говорят о пустяках под этим до боли резким светом, который убивает любой рельеф, заполняет низины, и остается лишь самое незначительное, то, что лежит на поверхности, но в чем, наверное, есть и нечто успокаивающее… обыкновенный вздор… вот только не знаю, как всё это воспринимает Ханна, она наверняка здесь, ведь ужин нельзя пропускать, а она так необщительна и, конечно же, страдает из-за этой навязанной невозможности быть наедине с собой, надо бы ее найти…
я окинула взглядом знакомые лица без имен в надежде подойти к кому-нибудь из тех, кто с именем, чтобы запастись алиби на случай, когда я буду стоять неподвижно на месте, ухватившись за спасительные слова…
— ну, как вы, милая? — из середины зала возникает сестра Евдокия, она пробирается в толпе, спешит на помощь… как всегда, в самый нужный момент,
— сегодня все так празднично и так светло, просто неожиданно,
— почему неожиданно? для вас всё, что хоть чуточку сдвинулось с привычного места, кажется неожиданным…
— да, жизнь для меня неожиданна, вероятно, вы правы,
— разумеется, права, вы ведь уже знаете — сегодня пятница… у вас такое чудесное платье, такое изысканное, не то что в прошлый раз… поздравляю…
— тогда я не знала… благодарю вас… я взяла его на всякий случай, а оказалось, что каждая пятница здесь — именно такой особый случай, правда, совсем не похожий на прежний,
— он и должен быть другим, ведь пятница — это просто «каждая пятница», и без чего-то оригинального, без отличительного знака все пятницы слились бы в одну, вы не находите?
— в следующую пятницу, что бы ни случилось, я уже не буду удивляться, обещаю, сестра Евдокия, и благодарю вас, вот, поболтали со мной… а вы случайно не знаете, где Ханна? может быть, вышла на террасу, сегодня все витражи полностью раздвинуты, и граница между столовой и террасой относительна, лишь слегка обозначена рамами витражей… ее так легко перейти… а вам не кажется странным — небо затянуто плотными тучами, воздух — как перед грозой, и именно в такой вот вечер здесь всё нараспашку, никаких границ…
— иначе нельзя, милая… люди в движении потеют… нужен воздух, духи не спасают… поэтому мы не обращаем внимания на погоду, да и гроза будет только на рассвете… или поздно ночью, я уверена,
— совсем не обязательно, тучи такие грозные…
— а вы знаете, сколько лет мы уже здесь? я не себя имею в виду, я молодая, речь о других… сейчас море меняется определенным образом… вы увидите…
— вот и Ханна сказала мне, что оно изменится определенным образом точно через неделю… только я не ожидала, что «точно через неделю» будет столь точным прогнозом…
сестра Евдокия улыбнулась снисходительно, но меня это ничуть не задело, потом она извинилась, сказав, что чересчур долго задержалась со мной, и посоветовала не слишком увлекаться разговорами, достаточно и пары слов, чтобы завязать контакт и уж потом ждать, когда дело дойдет до разговора… она ушла, не ответив ни слова про Ханну, а я продолжала ходить взад-вперед, без цели, потом свернула к бару… так много людей, может, и Ханна там, бокал вина — тоже опора, как нож или вилка… но не дошла, какой-то целеустремленный господин налетел на меня, точнее — едва коснулся, но мне это показалось настоящим столкновением, я остановилась, несколько капель вина из его бокала пролились на паркет,
— извините, мадам, так много народу, впрочем, как всегда, но все постоянно двигаются… я не испачкал вам платье?
— нет, только пол,
— слава богу, сегодня нужно быть очень внимательными, тогда всё будет в порядке,
он отошел, буду внимательной, пообещала я ему в спину и неожиданно увидела перед собой пустое пространство, открывшееся благодаря случайному перемещению тел, а в глубине, справа от бара, где обычно стоит стол с фруктами (но в эту пятницу его нет), небольшой рояль с приоткрытой крышкой… вот так неожиданность… я его раньше не видела, не знаю, где он обычно стоит, да и не слышала здесь никакой другой музыки, кроме ночного Шуберта Ханны… я застыла на месте, не сводя с него глаз, какая ностальгия — эти клавиши… белые, черные, три белых, две черных, четыре белых, три черных, тон, полутон… чудо, еще более недостижимое для меня, чем писание… с этой повязкой на руке… в следующее мгновение тела снова переместились в пространстве, заслонив рояль… какая ностальгия, Господи…
— ты что-то сказала, Анастасия? мне показалось, что ты упомянула Бога,