микрофония, я потянулась заткнуть себе уши, но зажать их одной рукой не получится, так что придется сделать над собой усилие, чтобы соединить эти звуки, вместить их в так и не определившееся двухголосие,
— внимание… дамы и господа, дамы… треск… это важно… треск… прийти лично, но он лично почти… треск… наличным звуком и образом… треск… мы покажем на экране… треск… лицом к лицу… голос… треск пока рабочие установят оборудование, нечто приятное, дамы…
треск,
раздался оглушительный свист, поднялся шум, сестра Лара, остановившись, смущенно оглядела зал и убрала микрофон обратно под крышку рояля,
— явно не получается, вечно у нас проблемы с техникой, внимание…
сказала она, но, вероятно, и этих слов никто не услышал, у нее довольно гнусавый и ужасно тихий голос, есть люди с такими голосовыми связками, у них слова как бы возвращаются обратно в горло, даже в шаге от нее я с трудом поняла… кто-то все же будет играть на рояле — кто? будут исполнены отрывки из разных произведений, вы сможете и потанцевать, дамы и господа, какой-то господин Дени, какой еще Дени? может быть, Денди, но если Денди, он не был бы господином… нет, господин… она рассказала о его карьере, о множестве цветов, но потом ее голос взмыл фальцетом, и совсем четко прозвучало:
— господин Дени так легко приходит в воодушевление, не правда ли, господин Дени, вы воодушевитесь и сейчас…
и рядом с сестрой Ларой возник старик… так это он будет играть? а он и в самом деле похож на «денди» в этом своем вишневом костюме, жабо под его шейкой выглядит слишком уж воодушевленно, как, впрочем, ему и полагается, он почти оттолкнул сестру Лару, улыбаясь своими блестящими зубами, сделал три поклона на три стороны, что заставило кого-то из стоящих впереди зааплодировать, другие, однако, постарались прикрыть рты ладонями, чтобы скрыть смех, в зале зашумели, задвигались, только рабочие из обслуги не обратили внимания на эти поклоны и вместо того, чтобы присоединиться к публике, стали открывать свои сумки в стороне от рояля, явно, у них было какое-то важное дело, но какое именно — я не поняла, речь сестры Лары была неполной, кое-что требовало дополнительных разъяснений, мисс Вера тоже разволновалась вместе с залом и снова тронула меня за плечо, прошептав на ухо я буду петь, кто-то должен меня объявить… но в этот момент старик с трудом дотянулся до крышки рояля и открыл ее полностью, подперев штицем, с откинутой крышкой рояль неожиданно стал большим, как-то вырос, и все поняли, что им предстоит, ваши аплодисменты, дамы и господа, ваши аплодисменты, старик, наконец-то, сделал тот заветный шаг к кожаному стулу, который так хотела сделать я, и сел, его ноги едва доставали до педалей, он потянулся подкрутить винт, чтобы опустить сиденье, но тогда его руки будут слишком низко, подумала я, очевидно, это понял и он, потому что только сдвинулся немного вперед, для опоры, включил лампочку над пюпитром, клавиатура осветилась, клавиши заблестели, совсем белые, совсем черные, и… поднял руки…
Первый аккорд прозвучал, точнее — прогремел, старик мгновенно вскочил, чтобы убрать микрофон, забытый на струнах, нажал какую-то кнопку, дунул, микрофон не отозвался, и старик небрежно опустил его на пол… снова сел, вытянул вперед свои костлявые руки, очень крупные… и буквально бросился на клавиши
What a wonderful world…
What a wonderful world…
What a wonderful world…
улыбки расплылись на губах, люди в зале стали тихонько подпевать, раздались возгласы о, как это мило, как неожиданно! шелк зашелестел… я не ожидала, уверенная, что будет исполнен какой-нибудь вальс, но, вероятно, так надо, да и он, возможно, был когда-то пианистом в кабаре, где ж еще? И what a wonderful world полилось со всех сторон вместе с воспоминаниями о синем небе, облаках и о розах по обе стороны барной стойки… музыка влечет к себе, как бабочка, устремившаяся к галстуку-бабочке, сплетает тела, словно слова, в звучащие сети, и все начинают подходить к роялю, идут ко мне,
разумеется, не к ней,
не повезло мне с местом… того и гляди — столпятся вокруг в неприятной близости, хотя, конечно, никто не идет сюда ради меня, просто им, наверное, любопытно взглянуть на руки старика, играющего на рояле, кто-то фальшиво подпевает What a wonderful world… бедные мои уши! они никогда не были выносливыми, а улыбка старика — все шире, ну, чем не Армстронг? белые зубы, вот только фон другой… белое на белом морщинистом пергаменте, под ним — череп, глаза в орбитах, и звук все больше наполняется how do you do и I love you… в сущности, он хорошо играет, воодушевляет, этого отрицать нельзя, и тела начинают двигаться, мисс Вера притоптывает ногой, плечи покачиваются в такт… у меня нет ни малейшего шанса выбраться отсюда, по крайней мере, пока звучит «прекрасный мир», просто я встала не в том месте, мне бы сразу уйти, в толпе мне плохо, ненавижу толпу, но вокруг полно людей, они обступили рояль со всех сторон, все здесь, но я не вижу Ханну, а я бы взяла ее за руку, чтобы вытащить отсюда, если нужно, то схватила бы ее и больной рукой… но она хочет остаться здесь навсегда… никогда не пойму причину и это «навсегда»… нигде нет и Ады, может быть, они где-нибудь в стороне или совсем ушли… а что, в сущности, делаю здесь я? круг сжимается, только рабочие продолжают что-то монтировать… похоже на кинопроектор для демонстрации фильма, на высокой стойке, как в старину, с бобиной киноленты снаружи… мы покажем… говорит сестра Лара, стало быть, покажут какой-то фильм… если бы я заметила где-нибудь сестру Евдокию, я подошла бы к ней и спросила а что дальше, сестра Евдокия? прекрасное алиби, чтобы сбежать отсюда, но я ее не вижу… нет ее… лжет, что всегда к услугам… бросила меня… я брошена… и господин с опущенными глазами и с бабочкой уже доел свою куриную ножку, бабочка проглотила цветок… тарелка пуста, но он и сейчас продолжает смотреть в нее, эта музыка его не волнует… а меня? Вот уж нет, я бы хотела сыграть сама… пробренчала бы что-нибудь совсем легкое — детскую песенку или собачий вальс, только бы прикоснуться к клавишам, белым и черным… как черное платье и белые плечи Ады… но мне не вытеснить старика с его места, в сущности, он так воодушевленно импровизирует, его лысина покачивается в такт, блестит, а руки непропорционально большие, да и череп немаленький, может быть, время сушит только тела, а кости, наоборот, усыхают перед тем, как исчезнуть навсегда… опять это «навсегда»… руки старика замерли в последнем аккорде… а сейчас что будет? что бы ни было, не хочу и слышать, буду выбираться отсюда…
буду выбираться.
… я прижала больную руку к груди, надо быть очень осторожной, и начала протискиваться сквозь толпу, и меня вовсе не волнует, что приходится локтем пробивать себе дорогу, что пальцы моей левой руки цепляются за чьи-то ленты, пояса, бусы и пайетки, расстояние, в общем-то, небольшое, и за несколько минут я выберусь из толпы, уже вижу там мужчину с золотым набалдашником, он опирается на трость и старается заглянуть вперед, поднявшись на цыпочках одной ноги, больная — висит, он умнее меня, не полез в эту кучу, ну, и я бы не полезла, если б знала, я случайно оказалась там, а за спиной слышу, как поет мисс Вера о, mio, о, mio, ее голос переходит в фальцет, фальшиво, и когда это «О» отстанет от меня?..
… наконец-то толпа позади. Уже можно дышать. Перед шведским столом у стены ни души — могу поесть, никто не увидит, как я ковыряюсь в тарелке… я так голодна, вот только что выбрать, есть всё, но намазать гусиный паштет на хлеб я бы не смогла… конечно же, куриная ножка, так легко есть ножку с поджаристой корочкой,
я взяла ножку, откусила.
… и в этот момент послышался какой-то треск и на стене за роялем, как гильотина, сорвался вниз белый экран, без предупреждения, он сбил ритм, и музыка оборвалась прямо посреди фразы в переходном аккорде, повисла без своего окончательного разрешения, голос мисс Веры заскрипел и распался на трели, закрученные вокруг «си»…
в моих ушах раздался высокий пронзительный звук… вероятно, кто-то из рабочих что-то сделал не так, вызвав мгновенную суматоху, нельзя было этого делать без предупреждения… и почему всё случается без предупреждения?.. но меня суматоха не касается, абсолютно не волнует… просто так неожиданно… и мне незачем интересоваться тем, что там, впереди, происходит, я и так ничего, кроме экрана, не вижу, и у меня во рту вкусная куриная ножка, ничто не помешает мне обглодать косточку до конца, а потом мне понадобится лишь салфетка…
— держи салфетку,
рука Ады,
— спасибо,
сказала я, положив косточку на чью-то пустую тарелку, взяла салфетку и вытерла пальцы и губы… на салфетке остались следы губной помады и жира…
— ужин сегодня был совсем неудобным для меня,
— еще бы…
— я надеялась, что доктор придет, что я его попрошу, но уже поздно, завтра утром запишусь к нему на прием.
Ада скептически глянула на меня, губы без улыбки, я не успела спросить, что ее смущает или чему она не верит, потому что в этот момент кто-то погасил свет, совсем, и теперь я могла различать только ее белые плечи, белый профиль на черном фоне темноты, охватившей пространство, но и они померкли, когда на экране над роялем возникла белая точка, сконцентрировалась и заиграла, как светлячок, медленно разрастаясь.
— что, будет фильм?
Резкий свет ударил в глаза, и весь экран ожил белой пустотой, а потом невидимый карандаш начал чиркать на нем линии, черные точки, лопаясь, с треском вычерчивали горизонтали и вертикали, диагонали рисовали мгновенно сменяющие друг друга треугольники, ромбы, квадраты, зигзаги, электрокардиограмму… Графика абстракциониста… Я уже видела такое во сне. Но сейчас — это негатив, что-то совсем другое, плоское, но зато реальное — не как в моем сне, глаза пытаются связать воедино картинку, примерно так, как это делает во сне мое сознание… тело напряжено… и ничего… воздуха нет, даже зеленого, одни каракули… снежинки, потом кто-то навел фокус, свет сконцентрировался, одержав окончательную победу: чисто, бело, светлячок направил свой луч-прожектор… появился белый квадрат Малевича… совсем белый… и опять ничего. Треск прекратился, тишина, чья-то голова пересекла луч проектора…