доктор, из-за грозы полопались все лампы, а их осколки застряли между камнями мощеной дорожки, и, надо вам сказать, что целых три человека из числа ваших подопечных порезали себе ноги в кровь… а вас нет, и вообще, здесь воцаряется какой-то хаос… Это была самая тяжелая фраза, которую господин с золотым набалдашником написал вечером в воскресенье, слегка преувеличивая, конечно, потому что всего лишь один человек порезался, и самое удивительное — как раз тот, кто всегда смотрит вниз и чей взгляд никто не может поймать — он не заметил осколков на земле. Этот воскресный случай, однако, тоже заполнил время, отметил его течение, на несколько часов слился с историей Анастасии и был многократно повторен, а кто-то из недопонявших даже написал, что это была именно Анастасия, что это она поранила ногу, когда рано утром бежала по аллее — вот уж полная ложь, потому что в то мрачное утро она ушла в обуви, и никакой осколок не мог разрезать ее подметки; кроме того, она увидела эти осколки и даже отметила про себя как нечто опасное и неподобающее, что лишь укрепило ее в решении уйти отсюда. Но в этих первых листах было полно вранья и более серьезного — следствия прежде всего неопытности пишущих, которые не могли придумать, о чем бы им рассказать, и, произвольно фантазируя, порой доходили до небылиц, весьма напоминающих галлюцинации. Так появились и совсем скандальные описания, которые заставили бы покраснеть сестру Евдокию, если бы она посмела заглянуть в них, но, к счастью, было четко сказано, что читать листы будет только доктор, так что лишь он один мог бы узнать, как рано утром Анастасия идет по аллее в шуршащей непромокаемой куртке, а сестра Евдокия, явно застигнутая врасплох, бежит за ней совсем голая — так написал один господин — или не точно «совсем», потому что все же на ней была ночнушка, но она так плотно облепила ее тело под дождем, что ее можно было и не считать, и господин увидел ее голой. Из этого факта он сделал и вывод о том, что Анастасия поранила ногу, а у сестры Евдокии из-за спешки не было времени даже накинуть халат. В противном случае она бы никогда не позволила себе подобное, уточнял он, а в конце записки, на желтоватой бумаге, рядом с монограммой, был запечатлен и его вздох: о, как красива сестра Евдокия, она похожа на ангела, но слишком молода и поэтому сама не знает об этом… Всё это, однако, фантазии. Анастасия была в обуви, а что заставило того господина выйти в сад босиком и стать жертвой этого неприятного инцидента, никто не понял, но инцидент произошел уже на следующий день после побега Анастасии, утром. Сестра Евдокия перевязала его, и он долго потом не спускался в столовую, вынужденный из-за больной ноги лежать в своей собственной комнате, так что еще долго ему не перед кем было опускать глаза. Но этот случай, однако, вызвал сильное волнение, все-таки пролилась кровь — из-за явного недосмотра, и это заставило рабочих из обслуги работать так быстро, что очень скоро всё было приведено в порядок. Они собрали осколки, а потом, в воскресенье к вечеру дали ток, он вернулся в лампочки и осветил их матовые стеклянные чаши, черепицу на крыше переложили, потому что она протекала, вот только телефоны не заработали, и стало ясно, что авария серьезная, кто-то узнал, что линия повреждена по всей трассе, причем под землей, так что пришлось сестре Ларе во время обеда в понедельник предупредить об этом отдыхающих и посоветовать им не поднимать постоянно трубки — бессмысленно. Придется, сказала она, потерпеть несколько дней, в том же положении оказались и три поселка поблизости, а аварийная бригада всё не едет и вполне вероятно, что повреждение не устранят и до возвращения доктора. В столовой началась легкая паника, нечто вроде брожения, люди не могли принять этого насильственного отрыва от мира, пришлось вмешаться сестре Евдокии, которая подтвердила сказанное и совершенно искренне посоветовала: смирение, дамы и господа, смирение с обстоятельствами, которые не зависят от нас… и все опустили головы, а что тут возразишь? К тому же это был первый день, когда подавали теплую еду, что в некоторой степени компенсировало неудобства. Даже тревожный вопрос Анастасии — а как же Анна? — повис в воздухе, не получив ответа, и только Ханна прикоснулась к ее здоровой руке и что-то прошептала ей на ухо, чего никто не услышал, но сказанное явно оказало нужное воздействие, потому что Анастасия успокоилась. Она не повторила свой вопрос и тоже склонилась над омлетом с сыром и зеленью, весьма удобное для нее блюдо, для которого и нож не нужен. Время, ограниченное точным сроком, переносится легче, и она действительно смирилась, к тому же санаторий был не на другом конце света, и если бы кто-то сильно растревожился, мог бы сесть в машину и… но, наверное, не об этом шептала Ханна, ведь она уже давно предупредила Анастасию, что сюда никто… да и вряд ли…
После первых дней хаоса, когда происходили несообразности вроде тех, что были описаны в листах, отдыхающие стали возвращаться к своим привычкам, по крайней мере тем, которые можно было вернуть, потому что погода по-прежнему была заряжена электричеством и время от времени гремели грозы, далекие подобия той ночной грозы накануне субботы, но они, однако, постоянно напоминали о ней — как симптомы напряжения, затаившегося за сполохами молний в ночном небе, и не позволяли её следам окончательно исчезнуть… Но это и в самом деле были лишь ее отзвуки… а Анастасия и Ханна снова стали пить свой кофе по утрам. Иногда, когда дождь был не слишком сильным, они даже располагались на террасе — у Анастасии или у Ханны — и эта ненастная погода сближала их, они ставили свои стулья в угол, казавшийся им более защищенным от ветра, и тогда их ноги, а порой и руки касались друг друга непроизвольно, в поисках большей теплоты. Но, возможно, из близость объяснялась и другим — после стихийной попытки Анастасии покинуть санаторий, закончившейся неудачей из-за закрытых ворот и бдительности сестры Евдокии, Ханна почувствовала себя виноватой. Узнав о случившемся — а сестра Евдокия именно ее в первую очередь вызвала вниз, в столовую, где насухо вытерла мокрые волосы Анастасии, не думая о том, что и с ее собственных волос капает вода, — Ханна подошла к Анастасии и сказала ей прости, прости, прости, потом поцеловала в лоб и сама отвела наверх, уложила в постель, хорошенько закутав, потому что из невидимых щелей тянуло влажным воздухом, и даже пообещала, что ее не потревожат никакие сны — ни зеленые, ни какие-либо другие, потому что Анастасия так объяснила свое бегство: это всё кошмар, который постоянно снится ей и с помощью которого ее разум, вместо того чтобы помочь ей выбраться из него, осуществил свой собственный план. И мне показалось совсем разумным уйти, сказала Анастасия, а Ханна промолчала. Она опустила занавески, все еще мокрые от неизвестно откуда взявшегося ливня, и осталась с Анастасией, пока та не заснула, и еще несколько раз потом входила к ней на цыпочках, чтобы проверить, а вдруг этот кошмарный сон снова овладел ею, что наверняка отразилось бы на ее лице. Анастасия этого не знала, но прости Ханны ей было довольно, чтобы успокоиться, и сон не повторился, никакой, и уже на следующее утро, хотя кофейные чашки все еще были пустыми из-за долгого отсутствия тока, Ханна дополнила это прости еще несколькими словами, которые ее окончательно успокоили. И ничего, что они были столь же убедительными, сколь и неясными. Анастасия тоже попыталась выразить свое раскаяние, ссылаясь на состояние ума, который в то утро вроде бы был совсем ясным, но не смог предвидеть, что даже если бы ворота и были открыты, а сестра Евдокия спала глубоким сном, она не смогла бы из-за грязи и дождя пройти к соседнему поселку, довольно отдаленному и, конечно же, занятому собственными бедами. Об этих вещах я совсем и не думала, призналась она, но зато совсем ясно помнила, что, проходя мимо двери Ханны, остановилась. Я подумала о тебе, о Ханна, но твой образ утонул во мгле. Этим было сказано всё, и всё закончилось без следа, потому что Анастасия не могла это записать, а в листе Ханны было написано: Боже, как же я хочу навсегда остаться здесь и вообще не понимаю, доктор, неужели возможно, чтобы люди хотели чего-то другого… но всё гораздо сложнее и всё из-за того вечера, когда я исчезла, не подумав даже, что я причиню… А Анастасия тоскует, и когда сестра Евдокия и сестра Лара пошли между столами собирать листки, она, вместо того чтобы подать им свой, уставилась в тарелку, и мне кажется, что она начинает походить на господина с опущенными веками, который лечит свою ногу в полном одиночестве… Когда вы ей снимете повязку, доктор?
Но Анастасия не говорила об этом. Проблема с ее рукой по сравнению с общим настроением этих дней казалась ей всё менее важной. Даже сестра Евдокия не сочла ее значительной, потому что во второй вечер, ничего не объясняя, просто не оставила ей лист. Наверное, это было проявлением деликатности, невмешательством в ее личные обстоятельства и было продиктовано воспоминанием об ошибке, тогда, с рукой, протянутой для рукопожатия. Однако Анастасия почувствовала себя уязвленной, слезы выступили у нее на глазах, но никто этого не заметил или, по крайней мере, она так думала, раз даже Ханна не прореагировала, и мисс Вера, и Ада, которая как-то потихоньку перебралась к ним за стол в дни, пока не было тока. Анастасия верила, что заслуживает, по крайней мере, чтобы и ей выдавали эти желтоватые листы, заверенные монограммой доктора, который явно оставил их точно по счету на весь срок своего отсутствия. Она попыталась было объяснить сестре Евдокии, что имеет на них право — и даже положила на свой письменный стол самый первый листок, пустой, — что, конечно же, ей его выдали не по ошибке, и хотя до сих пор ее листы не заполнены, они, тем не менее, могли бы служить ей свидетельством ее будущих возможностей, но сестра Евдокия прошла мимо и слова застряли в горле у Анастасии. Уже на следующий день, однако, она убедилась, что, возможно, эта ее проблема не так уж незначительна. Когда они пили кофе с Ханной, сестра Евдокия постучала в дверь и вошла, взяла себе стул и вышла к ним на террасу, воспользовавшись просветом между двумя облаками, довольно большим, чтобы воздух успел наполниться солнечными лучами, а ветер стих, породив иллюзию окончания дождя, поглощенного золотистыми красками осени… Она отказалась от кофе, сказав, что не испытывает ни малейшей потребности в подобных стимуляторах пробуждения или бодрствования, что не за этим постучала к ним в дверь, а лишь хотела предложить Анастасии прийти на следующий день в обед в лабораторию, это рядом с квартирой доктора — поменять ей повязку, хотя бы сверху, чтобы она больше не чувствовала себя грязной,