своего места и, крепко ухватившись за золотой набалдашник, довольно проворно для себя стал продвигаться к центру на своих трех ногах — подождите, дамы и господа, подождите, и когда он встал на место сестры Евдокии, кто-то снова сел, другие подошли поближе, а он, не мешкая и не отвлекаясь на глупости вроде каких-то груш, сделал свое сообщение: по его мнению, всё, что произошло в этот день, можно было предвидеть, абсолютно всё, лично он предрекал нечто подобное уже не раз, хотя кто бы мог подумать, но вот… — люди, все мы не написали ни слова из-за ощущения, что брошены… мы не выполнили задания и вернули свои белые листы, хотя вообще-то они желтые, пустыми, но это ничего не меняет, причину всего этого сестра Евдокия так и не сумела понять,
— простите, сестра Евдокия, но всеобщее уныние — лишь следствие,
а причина, по его мнению, была в духе и душе, которые никто из нас не сумел соединить, вы только подумайте, что вы делаете, дамы и господа, вы застоялись, как в болоте, утверждал мужчина, это именно так, а ведь сколько книг написано на эту тему, и сестры в подобных заведениях должны бы знать это и уметь использовать при лечении больных, а вместо этого они просто сидят, перевязывают разные там ноги, а вот сейчас…
— предлагают груши? а ведь всё очень просто, доверьтесь мне, друзья, из-за душевной расслабленности и дождя вы все, все вместе совсем забросили нашу клубную жизнь, вот в чем причина, дамы и господа, и почему по вечерам вы сидите по своим комнатам? чем-то болеете? Раньше такого не было, ради Бога, одиночество вам не поможет, одиночество просто вредно. Посмотрите на себя, ну что из того, что его нет? если бы каждый вечер, даже вот и сейчас… ведь всего десять часов… и потом вам не придется сидеть и выдумывать, о чем бы написать, а если захотите, вообще не пишите, как бы радикально это ни звучало, ваше здоровье важнее… а еще лучше всего приходите ко мне. Если вы чувствуете себя так отчаянно плохо, хотя бы придите ко мне, расслабьтесь, бассейн в подвале работает, купайтесь, а потом приходите ко мне и говорите…
значит, вот он какой, господин, о котором так давно говорил ей доктор за чашкой липового чая с тимьяном и ломтиком лимона, с ностальгией вспомнила Анастасия, тот самый, с нервными проблемами, основатель клуба, и в какое-то мгновение ей захотелось подойти к нему и о чем-нибудь спросить или сказать… а что бы она могла сказать?.. как вас зовут? Я приду к вам, если вы мне скажете… но передумала, всё это, естественно, глупости, к тому же она увидела, что кое-кто из присутствующих стал потихоньку расходиться, другие же, наоборот, окружили его и стали о чем-то расспрашивать… пространство столовой как-то вдруг стало тесным. Француженка, которая вообще-то никакая не француженка, подойдя к мужчине совсем близко, извлекла монокль и бесцеремонно оглядела его с головы до ног, словно никогда раньше не видела, особое внимание она обратила на золотой набалдашник его трости, но, возможно, просто пыталась точнее уловить смысл его речи, которая, вообще говоря, была весьма невразумительной… и это было последнее, что увидели Анастасия, Ханна и Ада, довольно быстро они выбрались из толпы, а мисс Вера, естественно, осталась, не могла же она пропустить подобное развлечение, ведь высказывались всё менее понятные вещи, и люди буквально вслепую пытались нащупать собственные мысли.
— всего семь дней…
мечтательно протянула Ханна, когда они поднимались по лестнице, а потом, обменявшись коротеньким «доброй ночи», разошлись по своим комнатам. Минутой позже Анастасия услышала через стену едва доносившегося Шуберта, Боже мой, как мне его не хватает, подумала она, потому что через плотно закрытые окна Шуберту было невозможно проникнуть к ней, и он остался где-то снаружи, опутанный пеленой дождя, раскисший от влаги
и, в сущности, отнятый у меня,
с этой мыслью, изначально грустной, Анастасия и уснула, но в размеренном ходе времени ее тоска становилась как-то менее заметной, она не округлялась больше в вырванное из души и круглое, как камешек «О».
На следующий день время снова начало свой отсчет с нуля, вновь рожденное в себе и устремившееся к цифре «семь». Поскольку пустой день ушел в прошлое, в санатории наступило некоторое оживление, тем более что утром, встав с постели, все занялись распаковкой второго подарка от доктора, обнаруженного, как и было сказано, перед их дверями и очень нужного для них, особенно таких, как Анастасия, которая приехала сюда летом и не собиралась засиживаться слишком долго — в ее шкафу, например, на случай непогоды был всего один свитер, одни брюки и легкая куртка, в которой она попыталась в то уже далекое утро спрятаться от дождя и уйти из этого места, показавшегося ей тогда совершенно неуютным и уже ненужным. Конечно, были и такие, как Ханна, в гардеробе которой висела меховая шубка с капюшоном, отороченном мехом лисицы, и другие зимние вещи и аксессуары, даже теплые рукавицы и высокие сапоги на случай снега, ведь она собиралась остаться здесь навсегда и, разумеется, предусмотрела все сезоны, но таких, как она, с заявлениями о желании остаться здесь «навсегда», было не больше двух-трех человек, а может, и вовсе не было. По слухам, доходившим до нее из разных источников, Анастасия знала, хотя и не особенно, по крайней мере, еще одного, но его решение все же казалось ей понятным — это был господин, который всегда смотрел вниз и чей взгляд никто и никогда не мог поймать, кто из-за собственного невнимания поранил себе ногу и чью куриную ножку она возжелала тогда, в далекий пятничный вечер, когда санаторий неожиданно стал похож на кабаре или кафе-шантан, а доктор их покинул. Однако решение Ханны она все еще не могла понять и относилась к нему с недоверием, не оспаривая его, разумеется, потому что расстояние от этого решения до разрешения доктора, она уже знала это, было очень большим. Подарок, полученный в это туманное утро, и в самом деле порадовал всех, на их лица словно лучик света упал, и листки в этот вечер оказались полны слов, притом благодарственных — по крайней мере, что касалось одежды, так как про груши все, кроме Ханны, уже забыли. Слова спасибо, доктор были самым малым и самым простым, что написал каждый, потому что в пакетах была длинная юбка в пол для женщин и брюки для мужчин, всё это в комплекте с пиджаками и жакетами, отлично сшитое из великолепной мягкой шерсти, очевидно верблюжьей, судя по ее теплой нежности при касании, цвета песка пустыни, чтобы не пачкалось сильно и отталкивало от себя серую пыль, и надев на себя еще и со вкусом подобранный джемпер, Анастасия ахнула — костюм идеально облегал ее тело, словно вторая кожа, и ей показалось даже, что материя каким-то образом усмиряет сырость, делает ее нестрашной, согревает все ее косточки именно так, как ей бы хотелось, словно легкое дуновенье какого-то воображаемого юга, Аравии, подумалось ей неизвестно почему, а на лацкане жакета заметила миниатюрную монограмму со своим именем. Когда подошло время пить кофе, она нетерпеливо постучала в стенку к Ханне — так ей хотелось поскорее поделиться с ней своей радостью, и Ханна тут же пришла, оживленная и одетая точно так же, как и она, что неизбежно вызвало у них смех,
— ну надо же, мы совершенно одинаковые,
— почти сестры,
— совсем как сестры,
— и мы все будем одинаковые,
— ты так думаешь?
они еще не видели других…
— да, разумеется, я лучше знаю доктора, это вполне в его стиле,
— но откуда ему известны наши размеры, юбка на мне сидит как влитая,
— ну, это-то несложно, а вот жакет…
— может быть, он нас обмерил, пока мы спали, во сне случается и не такое…
После этого диалога они смело вышли на террасу, дождик моросил едва-едва, а сырость их уже совсем не пугала,
— взгляни туда,
Ханна протянула руку к морю…
оно было желтовато-зеленым, будто его накрыли мягкой шерстяной тканью, и казалось затаившимся.
Так началась вторая неделя, и уже ничто не могло испортить приподнятого настроения, сменившего всеобщее уныние, в котором пребывали отдыхающие санатория все эти дни после исчезновения доктора и из-за нескончаемого дождя, не предвещавшего ничего хорошего. Всё здание и в этот день и позже гудело, с легкими затиханиями, как улей, фотографы повытаскивали свои фотоаппараты, настраивая бленды под особый свет, процеживающийся из-под облаков, и каждый из обитателей санатория был запечатлен в своей новой одежде: тридцать три снимка людей в пастельно-желтых костюмах, юбках или брюках — в зависимости от пола, каждый по самой точной мерке, и никто не отказался от своего фото, даже Ханна, которая терпеть не могла сниматься. Она встала перед объективом с легкой улыбкой, и Анастасия попросила фотографа сделать и для нее один снимок, разумеется, с разрешения модели, она, по ее словам, хотела бы получить это фото на память, ведь Ханна надеется остаться здесь навсегда, а она при первой возможности постарается отсюда выбраться.
— это невозможно, мадам, — учтиво возразил фотограф, — по крайней мере сейчас, наши аппараты электронные, а компьютера здесь нет, и всё остается на картах памяти фотоаппарата, а когда они кончаются, мы всё стираем, чтобы снимать снова.
— зачем же тогда вы это делаете? — удивилась Анастасия, и фотограф объяснил:
— мадам, практика и надежда, раньше мы ходили в ближайший поселок, там был компьютер, и мы всё сбрасывали на диски, наша комната в подвале завалена ими, они там в беспорядке и номера перепутаны, большая часть, наверное, уже никуда не годится, но при желании кое-что еще можно использовать, и у нас есть великолепные снимки… а сейчас не получится, вы же видите, погода… но если хотите, можете заглянуть в окошечко, вот смотрите… и Анастасия увидала на маленьком экране Ханну, потом попросила увеличить изображение и внимательно прошлась по всем его деталям: матовая кожа поглощала свет и почти сливалась с песочным оттенком костюма, ее волосы сегодня были небрежно перехвачены заколкой, образуя хвост, концы которого волной спускались на шею и заканчивались точно на лацкане жакета, где совсем ясно на монограмме в виде листка клевера, как и у нее самой, было вышито имя — Ханна; очень светлые глаза, а в уголке губ чуть заметная улыбка… как хорошо, что эта часть пазла не потерялась, подумала про себя Анастасия и действительно пожалела, что не сможет получить такой снимок, но зато попросила показать ей другие фото: вот Ада, на ее лице явно читается пренебрежение к энтузиазму фотографа, она еще рано утром набросала эскиз костюма, но только костюма, без тела внутри,