а может быть, это подпочвенные воды вытолкнули на поверхность нашу грязь? спросил кто-то из любопытных, заметивший, как и Бони, сходство, но нет, вряд ли, залив слишком далеко отсюда, да нет, просто похожа, отвечал другой… и никому не приходила в голову мысль хорошенько вытирать ноги при входе в здание, из-за чего горничные без устали терли полы тряпками, чистили дорожки на этажах — бессмысленная работа, переливание из пустого в порожнее, похожая, из-за постоянного передвижения входящих и выходящих, на работу в саду. От грязных следов грязным стал холл, зеленый этаж, желтый этаж, красный, столовая, в которой кто-то пытался развесить гирлянды, засыпая пол разным мусором и бумажками, так что всё утро отовсюду слышалось завывание пылесосов. Для вовлеченных в этот шум это было не так уж страшно, всего лишь часть общей суматохи, но это завывание стало невыносимым для ушей Ханны, навязчивое, оно вызывало не просто боль в висках, но и другие неприятные симптомы, уже через час после неслыханного оживления в санатории, снаружи и внутри, у нее началось головокружение, подступила тошнота, она запуталась в совсем уж несообразных мыслях, кто-то пытается высосать жизнь, засело у нее в голове, и, чтобы защититься, она не просто заперлась в своей комнате, но уже с раннего утра запустила свои записи — нет, не Шуберта, Шуберт для засыпания, зазвучало нечто дерзкое, оглушительное, на полную громкость, чтобы заглушить вой и скрежет мыслей, и таким образом музыка заполнила весь этаж, проникая сквозь стены — это Шостакович, сразу догадалась Анастасия, которая тоже разумно сидела в своей комнате и вместо того чтобы всматриваться в разбитую и раскисшую дорогу, следила взглядом за играми теней на море и в облаках: серая вода, матово-зеленая вода, желтоватая вода, едва уловимые синие блики в пене волн. Ее тело с обостренными из-за непереносимости любого ожидания ощущениями реагировало, как натянутая струна, на суматоху в санатории, на шаги, хлопанье дверей, голоса людей, хаотичное движение заразно, вот и ее тело поддается ему, даже когда оно просто неподвижно, и пока ей удавалось думать, она боролась и с болезнью, и с музыкой Ханны, которая до предела обострила ощущение отсутствия какого-либо порядка, потому что Шостакович, только начавшись, вдруг остановился, полилась другая мелодия, совсем другого времени, и музыка то умолкала, то шла дальше, обрываясь посреди фразы, в неразрешившихся аккордах, которые, словно назло, зависали дополнительным диссонансом среди шума, царящего в здании, Брамс… Гендель… Хиндемит… и ничто не доходило до своего конца, ничто не заканчивалось, каждое целое было разорвано в клочья, Господи, ну зачем ей это нужно?.. после одиннадцати, обычного времени их совместного кофепития, которое в этот день не состоялось, чтобы подогреть еще сильнее градус ожидания ужина, через стену приглушенно зазвучали божественные звуки Моцарта, взмыл вверх высокий женский голос и остался там, наверху, насыщая пространство соловьиными трелями, Анастасия с болезненным напряжением стала ждать, когда же порвутся голосовые связки и вместе с каплями дождя вниз полетят перья… Папагена — Папагено… ну зачем она это делает?.. Папагена… голос всё продолжал, продолжал звучать, Ханна устало оставила его дозвучать до конца на своих высотах, волшебно сливаясь с флейтой, и музыка победила, она проникла куда-то в подреберье Анастасии, проложила себе путь внутри ее тела, пробив душу, которая в этот момент пребывала именно там, под грудью, как комок боли, растопила этот комок, разлилась в животе, заставив сердце сжаться, а ее — расплакаться, вплелась в вой пылесосов… и Анастасия безвозвратно погрузилась в хаос…
О, сказала она,
ей захотелось найти сестру Евдокию и попросить, чтобы она прекратила всё это,
но что именно?
блуждание.
Не в силах выдерживать всё это дальше, она обулась, набросила куртку с капюшоном и решительно оставила комнату, прошла по коридору, ни на кого и ни на что не глядя, сбежала по лестнице вниз, но вместо выхода к парку через сад вышла через ворота, ведущие к морю. Анастасия не стала бродить по саду в поисках сестры Евдокии, она просто решила сбежать от всего и от всех, вопреки вполне логичной мысли о том, что именно в этот день возвращения никто бы не… Дремлющий в ней инстинкт, тяга к бегству, проснулся под вой пылесосов и мешанину не разрешившихся в себе звуков, потому что Анастасия совершенно не умеет ждать, ожидание для нее невыносимо, и в такой критический момент это сыграло с ней злую шутку, терпеть не могу ждать, терпеть не могу, когда ждут меня, когда-то она сказала так Аде, и я не буду ждать, решила она сейчас, она не обманывает себя, реализуя без промедления все свои ожидания, и потому, наверное, должна была бы утонуть в грязи, как Бони, а потом бесславно вернуться, но, выходя из центрального входа, вдруг заметила нечто необычное, совсем неожиданное: калитка в ограде со стороны моря была открыта настежь, а замок висел в своем кольце и даже покачивался на ветру, наверное, кто-то из рабочих выносил здесь мусор и забыл закрыть за собой этот опасный выход, ведущий прямо к скалам, откуда человек с тренированными, гибкими мускулами, был бы в состоянии преодолеть крутизну и спуститься прямо к берегу, но если их нет… и она пошла туда. Пройдя через узкую калитку, Анастасия облегченно вздохнула, суматоха за спиной наконец-то выпустила ее из своих объятий, туда-туда-туда и туда… принялась она считать свои шаги и через несколько минут уже сидела на камне, обломке скалы, таком любимом, когда они сидели здесь вместе с Ханной, и таком холодном, мокром и скользком сейчас, напоминающем, скорее, набросок на желтом листе, сделанный рукой Ады. Всё, хватит… и стала глядеть на море, тоже запутавшееся в смешении свалившихся на него облаков, смахнула с лица капли дождя и прислушалась, рев волн заглушал все другие звуки, рев волн заглушает мой собственный пульс, рев волн заглушает мою собственную кровь, рев волн заглушает мою собственную мысль, рев волн… произнесла про себя Анастасия и не закончила… естественно, это была даже не мысль, просто попытка озвучить рев волн в их собственном ритме… она совсем озябла в своей легкой куртке, почувствовав, как холод проникает сквозь камень, сквозь ткань одежды — к ее коже, а сквозь повязку — к ее ране, меняя свое качество и превращаясь в ощущение оцепенелого одиночества… одиночество сожрет меня, подумала она, и, как бы подтверждая или опровергая эту мысль, из тумана, со стороны тропинки на краю скалы — она увидела это боковым зрением — в нескольких метрах от нее возникло какое-то четвероногое существо, Анастасия вздрогнула, повернула голову… овца? но в следующий миг поняла, что это собака, надо же… спутать собаку с овцой можно только в состоянии полнейшего оцепенения, оцепенело смотрела на нее и собака, и для нее Анастасия возникла из тумана, как статуя на постаменте, выбитая в камне, а интересно, какой она видит ее своими остекленевшими глазами? как-то отстраненно подумала Анастасия и позвала ее, чтобы заглушить подступающий страх:
— собачка!
собака не шелохнулась, продолжая смотреть на нее издали.
— собачка!
повторила Анастасия, та не отозвалась, только подняла голову и завыла — в небо, в облака, в дождь… и этот вой окончательно закрепил в ней ощущение хаоса, превратив его в тревогу, из которой ей уже никогда не выбраться… не выбраться, ей вдруг ужасно захотелось встать, вернуться обратно, найти сестру Евдокию и сказать ей: хаос — куда более достойная причина для слез по сравнению с пережженными волосами, так почему же вы не плачете?.. но при чем здесь пережженные волосы? сестра Евдокия приняла бы ее всерьез, она ведь не понимает метафор, не разбирается в подтекстах и тут же расплачется, но ее нет, а значит, она не сможет ее понять, мне нужна помощь, сказала бы ей Анастасия, в общем-то, это правда, всё остальное — выдумки, а если метафора сомнительная, то нет сил пошевелиться… она окончательно почувствовала себя брошенной и непонятой — до слез, которые мешались с дождем…
… вполне понятно, однако, и другое, сестра Евдокия вообще не виновата в этом своем недостатке, вызвавшем слезы, которые она просто не переносит. Доктор не мог бы вернуться в здание, утонувшее в грязи, и даже если бы Анастасия преодолела свое временное оцепенение, вряд ли сестра Евдокия смогла бы уделить ей внимание в такой момент, в этом она абсолютно уверена. Пока Анастасия пребывала в собственных невозможностях и, как последняя эгоистка, пряталась в своем внутреннем мраке, сестре Евдокии предстояло выполнить ряд других, куда более важных дел, потому что хождение взад-вперед из санатория в сад и обратно не прекращалось, вопреки ее постоянным просьбам, прошу вас, возвращайтесь к себе в комнаты, доктор приедет, а вы все уже завтра разболеетесь, не подводите его, у вас же нет плащей… об испачканной одежде она даже не упоминала, это казалось ей такой мелочью, а дождя, пусть и довольно слабого в этот день, вполне хватало и на простуды, и на покрасневшие глаза, и на ломоту в костях, и на «О» Анастасии, в санатории ощущался запах влажной одежды, сохнущей по комнатам. Но никто ее не слушал, пациенты даже посмеивались над ней, потому что сама сестра Евдокия все время выходила в сад, и ее волосы тоже обвисли от влажного воздуха, ничего не осталось и от ее обычно аккуратной прически жесты становились всё тревожнее, она вмешалась даже в спор о бегоний, которую одни хотели спасти, а другие — выбросить в мусор вместе с корневищем, что было совсем непохоже на нее, ведь раньше она всегда предоставляла спорящим возможность самим разобраться в своей проблеме, видели также, как она машинально подбирает с земли мусор, мечется между двумя воротами, на восток и на запад, а под конец даже подошла к самой северной части ограды, где вообще ничего нет, ну там-то что делать? Так все пришли к выводу, что сестра Евдокия просто не в себе: проявляя заботу обо всех, совсем неправомерно навязывала им свои опасения и страхи… в конце концов, они же взрослые люди, могут и сами о себе позаботиться, и эта видимая ее слабость, граничащая с неадекватностью, вызывала скептические ухмылки в ответ на ее тревожные замечания. Ее взгляд, как и взгляды пациентов санатория, часто обращался туда, где вдоль морского берега, по скалам, куда только глаз хватало, вилась щебенчатая дорога, правда, уже без щебенки, потому что камешки давно смешались с влажной землей, за дорогой вообще никто не следил, очевидно, щебенку смыло в море во время сильного дождя, и земля, как холодная лава, сползла со скал вниз, ко всем чертям или в еще более далекую и воображаемую видимость, а значит — невидимость… дорога обрывалась здесь, ее просто не существовало, она слилась с пейзажем… человек может предположить всякое, коль скоро его предположения начинаются там, где кончается горизонт его взгляда…